Русский бард из Новой Зеландии

Ярославль
Ярославль

Дмитрий Волжский — коренной ярославец, ныне живущий в столице Новой Зеландии Веллингтоне. Поэт и музыкант, автор и исполнитель, выпустивший два альбома собственных песен, неоднократно выступавший с концертами в Веллингтоне и Окленде, добрался, наконец, и до берегов пятого континента.

Дмитрий — для друзей, понятно, Дима — в прошлом выпускник кулинарного училища (совсем, как персонаж Хазанова). Позже — студент факультета филологии ярославского педагогического университета. В эмиграции он успел перепробовать ещё с десяток разных профессий. Но при этом ни разу не изменил своему творческому призванию.

В конце декабря 2005-го года Дмитрий Волжский дал свой первый сольный концерт в Сиднее.

И концерт удался. Во-первых, потому, что был устроен в большом и очень уютном доме с садом и лужайкой под пальмами. Со старинной библиотекой, с милейшими и гостеприимными хозяевами, с тайным желанием спрятаться там, прижиться как-нибудь и остаться навсегда. Про такой дом Николай Рубцов сказал: «…чудесный дом, где кот Василий стихи читает наизусть». Кота, правда, зовут иначе, но это не важно, главное, что он там есть.

А ещё потому удался этот вечер, что совместными усилиями исполнителя, слушателей, дома (сада? кота?) создалась особенная гипнотическая атмосфера (казённое словцо, ну да ладно). Такая редко получается даже у профессионалов — атмосфера всеобщего признания и притяжения. Первый её признак — никому не хочется расходиться, а хочется, наоборот, бесконечного продолжения застолья, затейливых разговоров, рискованных острот, восклицаний, восхищений, высокопарных слов, комплиментов…

Вот такой был вечер.

Но всё хорошее кончается. И вот, завернув на неделю в Мельбурн и дав там ещё один концерт, Дима и его жена Света возвращаются домой в Веллингтон. Прошу их поделиться впечатлениями.

Л.Г.: Первый вопрос к вам обоим, ребята, — что показалось особенно интересным, новым, непривычным, значительным из вашего австралийского «турне»?

Д.В.: Отвечу за нас обоих и по порядку. Несомненно, самыми интересными были те замечательные люди, с которыми нам посчастливилось встретиться во время этой поездки. Наверное, впервые со дня приезда за кордон, нам довелось испытать то чувство, какое я бы назвал «невероятной близостью Родины». Теплота, душевность, открытость, яркая неординарность, какая-то особая, наверное, врождённая, доброта и жизненная мудрость наших новых знакомых — всё это было просто неописуемо здорово.

Впрочем, подобных эпитетов можно было бы подобрать множество. Если сказать вкратце, то это были те люди, общаясь с которыми, мы как-то сразу забыли, что находимся не в России, а в далёкой и чужой Австралии.

Если же говорить о достопримечательностях, то самым, пожалуй, интересным было появление на горизонте знаменитых на весь мир «ракушек», или, как я их называю, «козырьков» сиднейской оперы. Вот сам процесс приближения к этому (кстати, одному из чудес Нового Света) зданию был как будто приобщением к чему-то великому.

Дмитрий Волжский и Леонид Гребенников с женами Таней и Ритой
Дмитрий Волжский и Леонид Гребенников с женами Таней и Ритой

Самым новым было ощущение континента. Конечно, нашлось много зеландо-австралийских параллелей и похожестей. Тот же язык, те же китайцы, зеркальные высотки и авангардные «примочки» в скульптуре и архитектуре — это, хоть и невиданное здесь ранее, было всё-таки узнаваемым. В Веллингтоне этого всего тоже вдоволь. Поразило то, что в Австралии это всё умножено, ну, если не в сто, то в десять раз — точно. Что сразу бросилось в глаза? Множество по-европейски красивых и со вкусом одетых людей, чего не приходилось наблюдать уже много лет. И, хотя земляки с улыбкой отмахивались, — ну, что ты, мол, и у нас тут ходят всяко-разно, всё-таки разница во внешнем виде населения весьма ощутима. Огромные (по зеландским меркам) расстояния между районами, грандиозные мосты и множество скоростных шоссе — это тоже приметы континента, заставлявшие с тихим уважением вообразить размеры страны в целом.

А к непривычностям я бы отнёс страшную, удушающую жару, в разгар которой мы попали на материк. Признаться, мне никогда не приходилось ощущать себя в такой, буквально, рабской зависимости от кондиционера. Никогда бы не подумал, что однажды произнесу столько тёплых слов в адрес изобретателя сего охлаждающего приспособления.

Ну, и самые значимые — это, конечно же, встречи с друзьями по Новой Зеландии, переехавшими на континент. Отрадно было увидеть их на новом месте здоровыми, счастливыми и процветающими.

Л.Г.: Дима, на концерте прозвучали песни эмигрантские, военные и, если я правильно их называю, воспоминания детства-отрочества-юности. А есть ли какие-то ещё темы и не войдут ли они в новый диск?

Д.В.: Поскольку большинство читателей не знакомы с моими песнями, я думаю, стоит сказать пару слов о том, что они собой представляют.

Действительно, программы австралийских концертов были составлены из песен, представляющих три основных темы. В первую очередь, это песни, посвящённые эмиграции. А их, в свою очередь, я условно разделяю на песни ностальгические, светлые и сатирические (или, попросту, смешные). Они написаны с точки зрения средне статистического экс-советского эмигранта. Они — отклик на происходящее вокруг него вдали от Родины. Большинство из этих песен — автобиографические и поются от первого лица.

Около десяти текстов объединены в цикл под названием «Память наших дворов». Здесь собраны песни-воспоминания о временах юности. Я посвятил их моему поколению — поколению 80-х годов ХХ века.

Предметом моей особой гордости являются песни, посвящённые Второй мировой войне. Пишу их, чтобы и нам помнилось пережитое дедами, и чтобы те, кто моложе нас, хранили святую и горькую память ушедшего столетия. А ещё мне очень не хотелось бы услышать когда-нибудь от наших эмигрантских детей, что ту войну выиграла Новая Зеландия или Австралия. Пусть они знают, какой ценой далась та Победа.

Каждую новую песню о войне я посвящаю памяти своего деда, который летом 41-го года защищал Кобринское укрепление легендарной Брестской крепости.

Большинство людей, приходивших на мои выступления, знают меня как исполнителя эмигрантских песен. Однако до октября 98-го года, когда я впервые сошёл с трапа самолёта в веллингтонском аэропорту, у меня за спиной был уже десятилетний опыт всяческих стихотворных экспериментов. Творчество того периода — это песни о Диком Западе и Канаде, исторические и псевдоисторические баллады, полные приключенческой романтики.

Сказать по чести, с момента приезда «за бугор», ни одной из старых песен я не показывал. Тут и жизнь закрутилась непохожая на прежнюю, и темы пошли совсем иные. И вот на концерте в Мельбурне я решил просто так, для разнообразия, спеть одну до-эмигрантскую песню. К моему немалому удивлению, песня понравилась. Так что теперь в программы будущих выступлений буду включать что-нибудь старое.

В январе 2006 года мы с моим другом и аранжировщиком Стасом Солодкиным начали работу над нашим третьим альбомом. На диске будет много светлых и весёлых песен, уже звучавших на австралийских концертах. Как и предыдущие два альбома, третий диск также будет эмигрантским.

Песен из российского архива на новом диске не будет. Оправдание тому довольно простое. Я предпочитаю создавать «тематические» альбомы, стараюсь избегать нагромождения несовместимых по смыслу песен. Мне кажется, лучше уж разложить все песни «по полочкам», а потом по порядку доставать их оттуда и собирать в диски.

Л.Г.: Не секрет, что многие творческие люди вынуждены зарабатывать на жизнь чем-то другим. В этой связи, как распределяется твоё время и хватает ли его на стихи и песни?

Д.В.: К сожалению, реалии нашего времени таковы, что ни музыка, ни поэзия большинство своих творцов не кормят.

Если когда-нибудь удастся собраться с мыслями, то я обязательно напишу большой рассказ или маленькую повесть о том, при каких обстоятельствах мне приходилось сочинять песни. А обстоятельства были весьма забавными. Помню, как лет пятнадцать назад, проходя практику в кулинарном училище, сочинял песню про пиратов. Я стоял в разделочном цехе заводской столовой над ванной, полной мороженого минтая. В руках у меня были здоровенные ножницы, которыми я причёсывал несчастной рыбе плавники, а текст рождающейся песни, написанный на клочке обёрточной бумаги, висел передо мной на кафельной стене, пришпиленный на гвоздь.

Но это было давно и в России. А в эмиграции подобные забавности стали нормой. Песни сочинялись в каких-то кафе среди гор грязной посуды, за чисткой унитазов и глаженьем чужих рубашек. Стихи приходили в голову и под вой пылесоса, и под визг электрических дрелей, и под грохот бетонных молотков.

Тексты будущих песен появлялись на случайных клочках бумаги, на салфетках из McDonalds-а, на магазинных чеках и даже на чьих-то визитных карточках. Словом, на всём, что могло найтись в карманах, когда я таскал вёдрами цемент и развозил индусское карри, официантил в ресторанах и считал, сколько машин в час проедет через конкретно взятый участок дороги. Первые строки одной из самых сильных, на мой взгляд, песен о войне застали меня, когда я в задубевшем от белил и охры комбинезоне покрывал краской чьё-то жилище. Одну из песен сочинял, ползая под фундаментом какого-то древнего дома. Происходило это при свете тусклого фонаря — я с кряхтением и матом по-пластунски продирался в 40-сантиметровом пространстве сквозь «гирлянды» паучьей пряжи, отплёвываясь от пыли и при этом волоча за собой связку электрических кабелей. В общем, антураж ещё тот…

Хватает ли времени на стихи? Честно говоря, я уже больше года пребываю, так сказать, в полосе творческого застоя. Прошлый год выдался относительно лёгким — начал работать в электрической компании, купил первый дом, обустраивался и ремонтировал. Это и заняло почти всё моё время.

Давно уже мечтаю вернуться к черновикам, поработать с незавершёнными текстами, которых наберётся, наверное, ничуть не меньше, чем законченных.

Л.Г.: Признание и серьёзный успех в англоязычной стране невозможны, если пишешь на русском языке. Наверняка были советы (попытки?) сделать что-нибудь на английском, или, допустим, заказать профессиональный стихотворный перевод готовых текстов. Или не возникало таких мыслей?

Д.В.: Вопрос довольно тяжёлый и лично мне давненько набивший оскомину. На признание и серьёзный успех среди англоязычного населения я никогда всерьёз не рассчитывал. Мы слишком разные люди. Конечно, подучив язык, мы становимся ближе к англосаксам. Но относительно. В большинстве случаев никакое сближение не изменяет стереотипов местного мышления, поскольку у здешних жителей знания умещаются в банальности (типа «vodka», «Moscow», «too cold» «KGB»). Так что про понимание местным населением русского стиха я вообще бы говорить не стал.

Ещё до отъезда «за бугор» я вполне отчётливо представлял себе, что предстоит не просто жить, а выживать. Для этого придётся научиться делать что-то, чего раньше никогда не делал. От иллюзий, связанных с песнопением, я уже тогда (и, слава Богу!) был весьма далёк. Единственное, в чём я жестоко разочаровался, так это в дружбе и хоть каком-то единстве наших за рубежом. Я думал, что отношения в среде русских иммигрантов хоть отдалённо, но напоминают родственные. Наивный, детский лепет…

Я выслушал довольно много советов написать что-то на английском или перевести на английский свои песни и петь их для местного населения. И вот что заметил. Как правило, советчики имеют очень отдалённое представление, можно ли это сделать вообще и как это будет выглядеть, так сказать, живьём.

Поэзия — очень специфическая область искусства. Для неё, в отличие от искусства изобразительного или музыкального, языковой барьер — препятствие, практически, непреодолимое.

Впрочем, чтобы не быть голословным, просто приведу несколько строк из моих песен:

На пулемётные распахнутые лапы
Цигарки скуренной осыпалась звезда…

Или:

Где, как скалка в тесте сдобном,
Где, как ёлка в конфетти,
Утопал я в разноджобном
Эмигрантском ассорти,
Где с улыбкой от Версаче,
Скупо шарясь в кошельке,
Местный люд на мне рысачил,
Как Ершов на Горбунке.

Или:

А мы-то, грешники, и не подозревали,
Кака на острове Буяне хренотень —
Мы там со всяческим ягайлом воевали,
Что вечно лезло к нам, как тень, через плетень.

Или:

Volga street, Волга-улица,
Закричит, заволнуется,
Упорхнёт за моря — не сдержать
Сердца птаху,
Но куда ей до прошлого?
Воротится, взъерошена,
Вся в слезах, на гнездо — под рубаху.

А теперь скажите честно: переводимо ли это на «не наш» язык? Вот вы сами и ответили на вопрос.

Профессиональный поэтический перевод — это сложнейшая задача, с которой может справиться только весьма одарённый литератор, одновременно являющийся поэтом и плюс к этому в совершенстве владеющий обоими языками. Не знаю, есть ли такие самородки в Австралии, а в Новой Зеландии мне такие пока, к сожалению, не встречались.

Профессиональный литературный перевод — это всего лишь грамотно сделанный «подстрочник», т. е. дословно, со всеми нюансами переданный в прозе смысл Стиха. Но поэзией это стать не может, и нет никакого смысла говорить об этом.

Л.Г.: Последний вопрос, скоро ли мы снова увидим и услышим тебя в Австралии?

Д.В.: Никаких конкретных предложений из Австралии я не увёз. Единственное, что я понял: собрать аудиторию в несколько сотен человек в Сиднее — не великая проблема. У нас в Веллингтоне такое — даже теоретически! — невозможно. Впрочем, существует предварительная договорённость с организаторами фестивалей авторской песни в Мельбурне о моём участии в очередном бардовском слёте в ноябре 2007-го года. Но всё это пока что — на уровне планов.

Если вопрос организации концерта кого-либо заинтересует, то я, конечно же, постараюсь найти время и средства для поездки в Австралию.

К сожалению, собственного веб-сайта у меня пока что нет. Но тексты песен можно прочитать на моей авторской странице на русском национальном сервере современной поэзии «Стихи. Ру». Контактный e-mail: [email protected].

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

4 × пять =