Встреча первая. Ларри Ситский (Larry Sitsky)

Ларри Ситский
Ларри Ситский

Все это было, было.
Все это нас палило.
Все это лило, било,
вздергивало и мотало,
и отнимало силы,
и волокло в могилу,
и втаскивало на пьедесталы,
а потом низвергало,
а потом — забывало,
а потом вызывало
на поиски разных истин…

Иосиф Бродский
Стихи о принятии мира (1958)

Пианист и композитор, музыковед и автор нескольких книг, кавалер Ордена Австралии и первый австралиец, приглашённый по программе культурного обмена в Советский Союз, профессор Ларри Ситский располагает к себе с первой же минуты. Он поражает своей эрудицией, энергией, неистощимым жизнелюбием.

Родившийся в 1934 году в Тяньцзине и, по его собственному признанию, лет пятьдесят уже не говоривший по-русски, Ларри сразу предупреждает: «У меня ужасный русский язык». И наша свободная, без какой-либо серьёзной запинки, беседа — лишь ещё один маленький штрих к портрету моего собеседника.

Однако, начнём с самого начала. Шёл 1951 год. В Австралию семья попала из Китая…

— Конечно же, это было очень непросто, ведь надо было найти визу. Все русские, которые жили в Китае, имели советский паспорт, поэтому, когда нас начали оттуда выгонять, вдруг возникла… как сказать… possibility… да, да, вероятность попасть обратно в матушку Россию. А это ведь все белые русские были, так что это была дорога прямо в лагерь… Так что, все начали искать визы в разные страны и разъехались по всему миру. Нам повезло…

— Сколько вам было лет тогда, Ларри?
— Мне было шестнадцать, я только закончил школу, и вот так и случилось — нам повезло и мы нашли визу в Австралию. В Америку невозможно было уехать, потому что я родился в Китае, и мой брат тоже родился в Китае, так что для американцев мы были как китайцы.
Должен сказать, что когда мы жили в Тяньцзине (и так же было и в Харбине и в Шанхае), то там был и русский клуб и немецкий клуб, мы жили на Французской концессии, и напротив нас находилась Французская миссия… Я думал, что весь мир так живет (смеётся). Когда мы приехали в Австралию, это был для меня большой шок! Я впервые узнал, что мир так не жил, и что в одной стране все говорят на том же самом языке.

С ранних лет он учился музыке. Первый сольный концерт Ларри состоялся когда ему было всего одиннадцать…

— Я считаю, что одиннадцать лет это даже поздно, но так уж случилось. Я и сегодня помню вещи, которые играл на этом первом концерте. (смеётся)

В Тяньцзине был еврейский клуб, он назывался Kunst, и вот там я дал свой первый концерт… Кстати, когда я снова приехал в Китай, то увидел, что здание ещё стоит… Я вышел на сцену, и увидел там старый рояль… наверное, тот самый…
В клубе были очень хорошие музыканты — эмигранты, и был очень высокий стандарт. Моя учительница музыки, например, была из Санкт-Петербургской консерватории.

— Помните её имя?
— Да, Хохлачкина… не помню первое имя теперь. Она меня ударяла по руке…

— Неужели линейкой?
— Да, именно линейкой. Я не любил гаммы. (смеётся)

Продолжать музыкальное образование в тогдашнем Сиднее было непросто, тем не менее, он нашёл прекрасную учительницу, которая сама училась у Эгона Петри. И в 1959 году она как бы передала по эстафете своего талантливого ученика своему учителю.

— Сидней в 1951 году был довольно провинциальным, но зато — свободная страна! Я впервые узнал, что никто не интересовался тем, что я слушаю по радио, какие книги я читаю… И невозможно было, чтоб из полиции кто-нибудь в три часа ночи: (стучит по столу) «Откройте двери! Покажите книги!»… В Китае так было практически каждый день. Так было и с японцами, и с китайцами, и на короткий период были там и советские солдаты. Теперь кажется, что это было не только странное, но и страшное время… Потом была война, и потом Китайская революция… Японцы заняли почти весь Китай, они были как немцы в Европе…
Так вот, в Сиднее я поступил в консерваторию, и там встретил несколько очень хороших преподавателей. Там был и один русский учитель, Александр Сверженский, но я у него не учился, я у него только два раза был, а учился у Уинфред Берстон (Winifred Burston) она занималась в Европе и была ученицей Феруччо Бузони и Эгона Петри.

Так Ларри отправился в Сан-Франциско, где два года проучился у одного из самых талантливых учеников Феруччо Бузони — у Эгона Петри.

— То есть, можно говорить о прямой связи Петри — Бузони — Лист, это так?

Люди думают, что Бузони вышел из этой традиции Листа. А Вы знаете — это не совершенно правильно. Он сам всегда считал, что для него Антон Рубинштейн как пианист, больше, чем Лист. Он слышал Рубинштейна несколько раз в Италии, и всегда писал об этом. Когда он слышал Листа, тот уже был старый, и уже не так хорошо играл. Так что для меня традиция — это Рубинштейн — Бузони — Эгон Петри.
Петри был замечательным пианистом. Он, кстати, часто выступал в России, и был самым первым пианистом, которого пригласили после Революции в 1921 или 1922 году.

Ещё одно событие, так сказать факт биографии австралийского композитора и музыканта Ларри Ситского, мимо которого просто невозможно пройти: он был самым первым австралийцем, которого по программе культурного обмена пригласили в Советский Союз. Было это в те самые, застойные годы.

— Ларри, Вы — первый австралиец, которого в Советский Союз пригласили…
— Да. (начинает смеяться)

— Как и когда это было? Ведь об этом просто невозможно не рассказать. (теперь уже смеёмся мы оба) Какой это год был?
— Это было наверно… Это Брежнев ещё был там, т.е. где-то 1978 или 1979 год.

— И Вы оказались в России впервые в своей жизни?
Да, в первый раз. Моя мама ещё была жива, и она конечно сказала мне…

— Ни в коем случае?
— Да. Сказала — даже не думай об этом! Но наши сказали: «Нет, нет, не волнуйтесь, всё будет в порядке», выдали мне дипломатический паспорт, и все было очень приятно.

— А что это была за программа «Культурного обмена», в чем она заключалась?
— Я ездил по стране, в разные районы, встречался там с композиторами, они играли мою музыку, а я слушал новую советскую музыку…

Один из чиновников от музыки сказал ему тогда: «Ларри, Вы приехали на Родину». Он не знал, что ответить.

— Я сказал: «Возможно, что есть больше, чем одна Родина…» Конечно, отчасти я чувствовал — да, я приехал на Родину, потому что…

— Принадлежность к культуре?
— Ну да…, я понимал язык, я знал музыку, это все правда, но… Ох! Везде со мной был переводчик, а их переводчики, извините, они и в уборную с вами идут… Это, наверное, все КГБ было… Мне даже сказал кто-то в гостинице: «У них всегда наготове микрофоны, даже, если я разговариваю сам с собой».
Один раз я в гостинице Россия, в Москве, я решил подняться на крышу посмотреть… Я просто хотел посмотреть на город, на Москву… Ох! Кто-то узнал, что я был на крыше, и мне прочитали целую лекцию о том, что мне запрещено. А один мне сказал по-английски (потому что я говорил и по-русски и по-английски): “You would make a perfect spy”. («Из вас получился бы идеальный шпион»). Я не знал, что ответить, и это что — это он меня так проверяет, или это анекдот такой… но он мне именно так и сказал.

— Ларри, а сколько всего языков вы знаете?
— Знал! (смеётся), знал… Русский, английский, и китайский, конечно, мы говорили каждый день и дома и на улице, и я изучал еврейский язык в школе, а во время войны — японский. Все тогда изучали японский язык.

«Иногда встаёшь утром и не знаешь, кто ты сегодня — Композитор? Пианист? Музыковед? Кто знает…»

— Вы учились в еврейской школе в Тяньцзине?
— О, это очень интересно! Я пошёл учиться в еврейскую школу, мой младший брат ходил в русскую школу, наш папа учился в Сен-Луи — это французский колледж, а мама училась в Сен-Джозеф — католической американской школе.

Среди множества других призов и наград мне хотелось бы остановиться сегодня на одной: Australian Сomposers Fellowship. Получение этой награды дало возможность Ларри продолжать занятия композицией.

— Да, для меня композиция — это более важно, чем исполнение. Я также написал несколько книг — о Рубинштейне, о Бузони, о музыке Русского Авангарда 20-го века. Так что, несколько книг есть, и это очень трудно, и наверно, даже… глупо?… (смеется) Ведь трудно и одно дело в жизни делать хорошо, ну а три дела сразу… Так что иногда встаешь утром и не знаешь, кто ты сегодня – композитор? Пианист? Музыковед? Кто знает…

— Трудно, и в то же время замечательно, ведь Вас считают настоящим эрудитом в музыке. Если можно, я сегодня хотела бы особо остановиться на одной из книг, которые Вы упомянули — это книга о Русском Авангарде в музыке.
— Да, книга называется (я скажу по-английски) “Music of the Repressed Russian Avant-Garde, 1900–1929”. Книга о начале революции, о Луначарском и о композиторах того времени, таких как Мосолов, Половинкин, Рославец, Лурье. Это очень интересная музыка, и на Западе ещё почти совершенно неизвестная.

— Русский Авангард вообще на Западе почти неизвестен, большинство здесь и не представляет, что именно он определил наше современное представление об искусстве и музыке…
— Ну конечно! Да, я даже получил несколько писем от российских музыковедов, они просили меня перевести книгу на русский язык, но я написал им в ответ, что не могу это сделать, и что они должны писать свою книгу про свою музыку. Им что, надо, чтобы австралиец писал им про русскую музыку? Мне кажется, это глупо. Вот если бы Вы взялись за такой труд, тогда другое дело.

— А как Вы добывали материал для этой книги?
— О, очень трудно! Сначала мне говорили: «А кто это? Нет, такого нет композитора, и не было такого». Они же сами решали, что можно и что нельзя. Вот они и решили, что Лурье, который «удрал» за границу, никогда и не существовал. Так что, вначале, когда я пришёл в Союз Композиторов в Москве, то мне сказали: «Лурье? Нет, не знаем такого». Позже, уже несколько лет спустя, вдруг мне сообщили, что у них есть его музыка, так что тут была большая перемена. А вначале просто невозможно было работать! Мне говорили: «Обухов? А кто это? Нет, не знаем».
У них в библиотеке был большой английский словарь музыкантов, я его взял и показал им: «Вот же Обухов». В ответ они не знали, что сказать, (смеётся), не знали, где смотреть: «Ну-у… он уехал за границу и писал гадости о нас». Так что, вначале вот так все было.
Ну а позднее мне пришло очень любезное письмо: «Спасибо за Ваш интерес в русской культуре и в музыке…» и т.д. … Позднее я также написал книгу об Антоне Рубинштейне.
Эта музыка не только меня интересовала, но я чувствовал, что хорошо её понимаю. Никто об этом не писал, и я решил — ну, значит, я напишу об этом. Это было очень тяжелое время для музыки, пришлось писать про молодого Шостаковича, об открытых собраниях и о рецензиях в музыке. Вы понимаете, что это значило — такие как Жданов или Хренников решали: это можно, а это нельзя, это хорошо, а вот в этой пьесе вы оказались под влиянием империализма, и прочие глупости.

— Ларри, раз мы заговорили об издании Ваших книг, я знаю, что у Вас заключен контракт с нью-йоркским издательством Seesaw Music Corporation и право публиковать все, что пожелаете.
— Да, это правильно. Иногда, знаете, публикуете, а потом думаете: (начинает смеяться)…

— Почему я это сделал?
— Да… но это довольно приятно, что можно послать работу и знать, что они заранее согласны, даже не смотря на партитуру.
Да, я много музыки написал теперь, ведь я начал писать музыку, когда был ещё очень молодой. Я думал, что если играешь на каком-либо инструменте, то пишешь для него. Для меня это было совершенно натурально, совершенно естественно, я не знал, что это неправда (смеётся)... Мне никто не сказал, что это не так.

— Несколько слов о Сиднейском международном конкурсе пианистов.
— Я написал вещь для обязательной программы, но сам я никогда не любил конкурсы. Барток однажды написал своей маме в письме, что “art and horse-racing don’t mix”, то есть, искусство и бега совмещать нельзя. Это не спорт. Игра на рояле — это не спорт. Это искусство.

— То есть Вы особого смысла не видите в этих конкурсах?
— Нет, нет. Иногда мне кажется, что даже наоборот, как результат, тут может быть много негативного для молодых музыкантов, которые ездят с одного конкурса на другой.

— А со студентами Вы любите работать? Мы с Вами сейчас беседуем сразу по окончании мастер-класса в университете UWA. Интересно с ребятами работать?
— Да, очень люблю, очень интересно! Я всегда любил преподавать.

— Между тем, преподавание само по себе очень сложное, очень трудоёмкое дело, но Вы и это совмещаете с композицией.
— Да, это можно назвать четвертым делом в моей жизни (смеётся в ответ Ларри).

Что ж, наша беседа с Ларри Ситским подходит к концу. Звучит неизбежный в конце почти любого интервью вопрос: Ваши планы?

— Планы — как всегда, новые композиции: цикл для голоса с фортепиано, фантазия для фортепиано, соната для гобоя и фортепиано, 3-я симфония… Так что, это бесконечно. Работа расписана на несколько лет вперед.
Я бы мог, конечно, сидеть дома каждый день и заниматься композицией, и отчасти я бы хотел только это и делать…

— А где Ваш дом сегодня?
— В Канберре. Это не как Перт, но очень приятное место, легко жить там… И — свобода. Вы можете быть тем, что вы хотите, можете стать тем, кем вы хотите стать.
Так что я, конечно, всю жизнь благодарен, что мы приехали сюда, в Австралию.

На следующий день Ларри Ситский вместе со своей женой Магдой возвращался домой в Канберру, где его ждали новые композиции, ненаписанные ещё книги, ждали студенты в университете, уже была запланирована поездка в Китай, где он родился…

А я думала над тем, что он сказал, рассказывая о своей поездке в Советский Союз. Наверное, он прав, и так в жизни случается, что у человека бывает больше чем одна Родина.

Можно ли с этим спорить? Наверное. Но, по крайней мере, именно так случилось в жизни музыкального эрудита, известного пианиста и композитора Ларри Ситского, который не отвергал, а напротив — впитывал языки и культуру разных стран: и России — страны, из которой семье пришлось уехать после революции, и Китая — страны, где он родился и вырос, и наконец Австралии — страны, где он сложился как зрелый музыкант, где полностью проявился его талант композитора, педагога и писателя, и которая стала его домом.

 

Рубрики Рубрика: О принятии мира

Интервью. Беседы. Встречи.

Представленные вашему вниманию материалы никогда в полном объёме не звучали в эфире. Ведь большая часть работы журналиста всегда остается за кадром. Удачный материал звучит в эфире легко, естественно, льётся как песня, ведомый внутренним ритмом и слаженным слогом. Отбрасывается всё лишнее. Однако, к сожалению, это могут быть подчас большие, интересные фрагменты, которые по той или иной причине «не вписались» в установленные рамки.
Эфир, как известно, явление живое, динамичное, в котором важен эффект присутствия, живое общение тет-а-тет с невидимым слушателем, которое очень трудно воссоздать «на бумаге».
…И всё же, надеюсь, что с этих страниц для вас зазвучат переложенные на бумагу живые голоса моих собеседников, и сложатся из маленьких штрихов их удивительные портреты.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

шесть + тринадцать =