Война – страшнее нету слова…

Мать спасенной Кати — Мария Фельдман (урожденная Волькович), с братом Исаком и сестрой Евой. Симферополь, 30-е годы
Мать спасенной Кати — Мария Фельдман (урожденная Волькович), с братом Исаком и сестрой Евой. Симферополь, 30-е годы

Низкий и спокойный голос Екатерины Дановой знаком и привычен каждому, кто регулярно слушает австралийское русское радио SBS, звучащее из Мельбурна. Она — автор бесчисленных зарисовок об истории австралийских символов и дат, мельбурнских улиц и памятников, садов и особняков любимого Санкт-Петербурга, откуда десять лет назад уехала навсегда, чтобы поселиться в городе-побратиме — Мельбурне.

Екатерина Данова четверть века проработала на Ленинградском телевидении и была там главным редактором. В Мельбурне она не только сотрудничает на радио SBS, но и на местном телевидении. А ещё проводит экскурсии по ставшему милым сердцу городу.

Благополучный голос, благополучная судьба, благополучная «третья молодость». Такое складывается впечатление. Но пять лет назад по просьбе Симы Цыскиной, возглавляющей мельбурнскую службу русского радио SBS, Екатерина Данова поведала слушателям свою собственную историю — историю о жестокости войны, о смелости и самоотверженности, о любви и самопожертвовании. И это нашло отклик в сердцах слушателей. Сима Цыскина получила много заявок с просьбой повторить программу и, подумав, что она этого стоит, через пять лет повторила. А начала сюжет со стихотворения, написанного одним из слушателей — Яковом Маргулисом. Стихотворение посвящалось Екатерине Дановой.

В приёмнике знакомый ровный голос,
Ну, может, дрогнул где-нибудь слегка…
Подумал, было: это всё не новость —
Война, ну, что ж, ещё одна строка…

Но слушаю, — и вот неизъяснимо
Возник огонь, гудит пожар во мне.
Нет, так не жгло ни от каких «мосфильмов»,
Ни от стихов, кричащих о войне.

И в горле ком, и слёзы ненароком
От повести суровой, без прикрас.
Спокойной правды образец высокий —
Той женщины пронзительный рассказ…

Далеко не всем довелось услышать эту волнующую историю, записанную по телефону, с внезапными паузами, с проглоченными слезами и дрожью в голосе, которая выдавала застарелую боль. Иногда Симе Цыскиной, проявившей удивительный такт и вкус, приходилось прерывать горькую телефонную запись, и в эфире звучала трагическая музыка Джона Вильямса из фильма «Список Шиндлера».

«АМ» знакомит читателей с рассказом Екатерины Дановой.

Говорят, что старым становится тот, кому повезло остаться в живых в молодости. Мне повезло. И даже не один раз. Война докатилась и до Симферополя, где я жила. 1-го ноября немцы пришли в Симферополь. И через месяц объявили всем евреям: явиться на место сбора. Я не могу сказать, почему мои родители не уехали. Скорее всего, Крым захлопнулся, как ловушка. После того, когда его закрыли, никуда: ни туда, ни сюда нельзя было двинуться. Бои шли под Севастополем, и выехать из Симферополя невозможно было. 16 декабря все собрались в одно место. И нас повели к Слободкам — на 9-ый километр. Симферопольцы долго помнили, что такое «9-ый километр». Там были рвы, которые заставляли рыть во время войны, как противотанковые. Вот туда всех и повели. Меня вела мама за руку, потому что у папы была сестра, у которой было пять или шесть детей, все мальчики, и они очень хотели девочку. И я очень хорошо помню, что девочка родилась, буквально, вот в эти дни. Папа помогал ей вести всех этих малышей. А мама вела за руку меня. И, по мере того, как подходили к этим рвам… В общем, расстреливали партиями. И папа оказался впереди. А вокруг стояло очень много женщин, потому что их пригнали из ближайших домов. Когда не хватало ёмкости, они засыпали немножко и расширяли этот ров, потому что не помещались все убитые. И вот, когда раздалась пулемётная очередь уже у самого рва, мама вдруг выхватила мою руку и выбросила меня туда, где стояли эти женщины. И больше ничего уже не могу подробно сказать, потому что мы куда-то с кем-то бежали. Слышала, как кричали немцы, кричала мама, — наверное, её схватили тогда. А мы бежали и вдруг оказались в каком-то дворе, в каком-то чужом доме, и за мной захлопнулась дверца шкафа. Вот там только я очнулась, в этом шкафу. Конечно, я не могла и подумать, что в этом шкафу я просижу два с половиной года. Наверное, я долго или громко плакала, потому что всё время крутили патефон. И, знаете, ведь это прекрасный романс — «Растворил я окно». А я до сих пор не могу его слышать. Как только я его слышу, меня начинает бить какая-то нервная дрожь, и я даже теряю способность разговаривать.

Я думаю, что та женщина, с которой я бежала, — её звали Екатерина Трофимовна Колесникова, она из донских казачек, — она только потом поняла, что натворила. Потому что, знаете, подвиг… Я всегда думала про подвиг — закрыть грудью амбразуру легче, чем обречь себя и всю свою семью на вечный страх: вот схватят и повесят! Потому что немцы вешали целиком всю семью, если находили у нее хотя бы одного спрятанного еврея. И вот этот страх, который поселился в этой квартире… А квартира-то… Это была не квартира. Это была одна комната в большом крымском дворе, южном дворе, где всё друг про друга знают, где все готовят на улице, вода на улице, туалет на улице, свет на улице, всё на улице… И спрятаться там… Там даже котёнка спрятать, и то ведь, знаете, надо его кормить и выносить за ним ящик. А как спрятать живого ребёнка? У нее собственный сын был пятилетний. Его полгода не выпускали на улицу, сказав во дворе, что он чем-то заболел, заразным и тяжелым. Чтобы он не проговорился на улице…

Шкаф был очень маленький — не такой, как теперешние гарнитуры. Взрослые только через неделю сообразили, что я там почти задохнулась, и сняли заднюю дверцу, чуть-чуть отодвинули. Я, скорчившись, там сидела. Но не зря говорят, что одно доброе дело влечёт за собой другое. Ей мало было, что она меня спрятала. Она оказалась в подполье. Может быть, кому-то попадалась книжка такая — «В крымском подполье» Ивана Козлова. Она там выведена под кличкой «Мать». Я только позже уже узнала, что она ещё, кроме меня, спасла несколько пленных лётчиков, была связана с партизанами. И вот в 1944 году, когда подпольная организация провалилась, и начались аресты, и ещё нескольким людям было приказано уходить в лес, потому что, ну, нельзя было надеяться на то, что кто-то под пытками не выдаст. И надо было уходить немедленно — в этот вечер — в лес. И тут оказалось, что есть я, оставить меня в шкафу уже было невозможно. И вот они вытащили меня из шкафа с собой — муж, она и ребёнок, её мальчик. А я к тому времени почти на три года выросла. Я была раздета. То, в чём меня вели на расстрел, маленькое: пальтишко стало курточкой, у меня не было ни обуви, ничего — я из всего выросла. В шкафу можно было так сидеть. И вот я буквально обвязанная тряпками и, не зная, что такое свежий воздух в течение нескольких лет, оказалась за городом. Оказалось, что в ту ночь, когда мы ушли к партизанам, кто-то всё-таки её выдал, кто-то не выдержал пыток и назвал ее имя. В ту ночь гестапо пришло к ней домой. Но нас никого не было. Так что можно сказать, что я спаслась ещё раз.

В эту ночь мы прошли 50 километров. Нас встретил связной. Но идти-то я не могла. И вот тут-то она меня спасала ещё несколько раз, потому что когда я падала, проводник из леса приставлял автомат к груди — ему было приказано: ни одного не оставлять в живых, потому что те, кто знал явки, знал связного, ту сторону, куда шли к партизанам, мог выдать под пытками. Нельзя было оставлять никого живым. И тогда она буквально из-под автомата, уже своего, вытаскивала и меня. Она не тащила своего ребёнка маленького, который тоже идти не мог. Она тащила на спине меня.

Мы всё-таки пришли в лес. И если я скажу, что к советской власти, к России, я тогда относилась свято, это правда, это не будет преувеличением. Но в лесу нас не собирались долго держать, потому что кому мы там были нужны? Собирались на маленьком самолете отправить нас на «большую землю». Но это был март месяц. Очень редко бывает, чтобы в Крыму выпадал в это время снег. Но, на мое счастье, он выпал, и самолет больше не пришёл. И мы остались в лесу.

Немцы перед этим сделали несколько прочёсов. Нечего было есть. Не было землянок. Всё было разрушено. Это были те два-три месяца, когда я была обгорелая, ободранная, босая, голодная, но с ружьем и с партизанской ленточкой. И вот это была моя война, что ли, это было единственное время, когда я участвовала в каких-то уже военных операциях. А когда в мае 1944 года советская армия уже подходила к Симферополю с одной стороны, мы, партизаны, вышли с другой стороны. И я, уже с ружьем, с партизанами вошла в свой город.

Надо было начинать новую жизнь. А муж Екатерины Трофимовны был армянин. Многонациональная такая семья оказалась. Ну, все знают, наверное, что крымских татар сразу выселили после освобождения Симферополя. И, наверное, мало кто знает, что и армян, и греков через месяц, наверное, всех арестовали. Их всех выселили. И Данов исчез, сгинул навсегда. И никто из нас потом не знал, где он. Погиб, наверное…

>

Спасённая, Катерина Данова. 50-е годы
Спасённая, Катерина Данова. 50-е годы

Никто из моих родных не нашелся. Все погибли. И тогда она меня удочерила. И вот так я стала не Фельдман, а Данова, и не Ирина, как до войны, а Екатерина, как она. Она, конечно, никогда больше не устроила свою жизнь, потому что оказалось двое детей на руках после войны. Всё было разрушено совершенно. Даже этот несчастный шкаф был разбит. В общем, мы начинали всё с нуля. Сколько я себя помню, мы всегда были голодные. Она работала. И сколько я себя помню, она всегда работала, работала тяжело.

Ну, я кончила школу и потом уехала в Ленинград, поступила в университет.

Она всегда оставалась моей мамой. И мои дети не знали, что она — не родная бабушка. Я иногда себя сейчас корю. Думаю: может быть, надо было, чтобы они это знали? Хотя больше любить её они бы не стали — они её обожали. И она их воспитала. Она помогла мне, потому что зимою она жила у меня либо в Мурманске, когда мы жили там, и потом в Ленинграде. А на лето мои дети уезжали к ней и жили у нее. Пока маленькие — чуть ли ни весь год, а потом — все каникулы. Мы часто все вместе ходили на этот 9-й километр. Этот ров… Есть такая поэма у Андрея Вознесенского — «Ров». Это симферопольский ров там описан. Мародёры его разграбили полностью, тащили оттуда всё, что можно. Ещё и сетовали потом, что очень долго мертвецы лежали, очень сплющились черепа и всё очень трудно было добывать — коронки или золотые кольца. В общем, трудно было работать им. Не знаю, может, и папу тогда потревожили и мёртвого ограбили. Мама погибла, как мне потом говорили, в гестапо. Её доставили всё-таки в гестапо за то, что она меня выбросила. Её забрали и замучили, наверное…

Дожила Екатерина Трофимовна до 85 лет. После ей всегда говорили, что это ей Бог даёт те годы, которые не дожили мои родные. Умерла она в Симферополе.

Когда развалился Советский Союз, и Украина и Россия стали разными государствами, было очень трудно. Я туда без конца посылала ей что-то, когда ей там построили домик, потому что у неё не было ничего своего. Я старалась ей чем-то помочь. Потому что она одна оставалась. Она никогда о себе не рассказывала, никогда ни о каких документах не хлопотала. Потом, когда уже совсем было туго — за год-два до ее смерти — я в архиве нашла документы о том, что она была в партизанском отряде, в подполье. Это приравнивалось к военным документам. И вот она получала какой-то газ вне очереди или дрова или что-то ещё…

Умерла она буквально в одночасье. Я не успела прибыть, потому что самолеты не летали — в Симферополе тогда не было горючего. Я поездом ехала. Мне потом врач говорил, что она всё время спрашивала: «А Катя знает? А Катя едет?»

Когда началась массовая эмиграция в Израиль, много друзей моих оказались в Израиле. И они увидели в Аят Ишиме аллею «Праведников мира». И они подали документы, свои свидетельские показания о Екатерине Трофимовне. И Израиль присвоил ей звание «праведника мира». Уже я получала в Москве у посла Израиля эту грамоту, потому что она умерла к этому времени — грамоту и медаль с ее именем, выбитым на ней, где написано: тот, кто спас хоть одного ребёнка, спас мир. Там сейчас и памятник ей есть. И хлебное дерево посажено. В Симферополе я тоже поставила памятник. Но думаю, что пока есть государство Израиль, она там будет в почёте.

Конечно, я понимаю, у каждого своя судьба, и добрых людей на свете очень много. Больше, чем плохих. Но таких, как Екатерина Трофимовна Колесникова, таких надо днём с огнём искать. И если вы тоже это почувствовали и подумали о ней с теплотой, так, значит, я не зря решилась на этот очень нелёгкий для меня разговор…

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

четыре × 4 =