Мудрость от таланта. Актёр Азарий Азарин

Семья Мессерер
Семья Мессерер. Стоят: Эммануил, Азарий, Асаф, Маттаний, Суламифь. Сидят: Аминадав, мама, отец, Рахиль, Елизавета. Москва. 1927

Азарий Мессерер живёт в США. Он эмигрировал на Запад вместе с женой и двумя детьми три десятилетия назад. А до этого жил в Москве. Он из знаменитой династии Мессереров-Плисецких, вклад которой в русское и мировое искусство трудно переоценить. Азарий Эммануилович Мессерер — теперь американец. И его сын, Филипп Мессерер, тоже. А вот старшая из его отпрысков — дочь Алиса Азарьевна Мессерер — более пятнадцати лет назад перебралась на тёплый Пятый континент. И вышло так, что заокеанская Австралия теперь не чужая для её отца. Он часто прилетает сюда из Нью-Йорка. И как раз поэтому сделался постоянным автором «АМ». И он, и его дочь Алиса — хранители замечательных семейных легенд. К этому стоит прибавить, что Азарий Эммануилович ещё и первоклассный журналист, и отличный рассказчик. Слушать его неспешные истории о великих птенцах большого «гнезда» Мессереров-Плисецких — сплошное наслаждение. Случаются такие разговоры, разумеется, когда Азарий Эммануилович гостит в нашей Антиподии.

Азарий Мессерер
Азарий Мессерер

«Здесь, в Австралии, у меня самые близкие родственники: дочь и внук Андрей, который уже вступил в своё второе десятилетие. Мальчик ощущает себя настоящим оззи, ведь родился в Австралии, — говорит Азарий Эммануилович, и в голосе американского деда чувствуется гордость. Он признаётся: — Для меня каждая поездка сюда — просто именины сердца и души, как говорится. Алисина семья живёт в прекрасном месте — в Джарвис Бэй (Jervis Bay), где синее море и белый песок. Из окна виден океан и сад с апельсиновыми деревьями. А на ветки нередко усаживается кукабарра, которая нас утром будит смехом — громко хохочет…»

Азарий Мессерер — филолог, доктор наук, преподаватель американского университета. Но он, как говорится, «ещё и немножко шьёт», то есть, вспомнив на старости лет музыкальную юность и уроки, полученные у знаменитых пианистов, вернулся к фортепианному искусству. Впрочем, музыка всегда оставалась его главным хобби. Но сейчас он продолжает учиться — берёт уроки у прекрасного американского пианиста Джеффри Бигеля и достиг значительных успехов. С некоторых пор Азарий — ещё и концертирующий пианист. Он участвует в концертах Нью-Йоркского фортепианного общества. А несколько лет назад дал концерт в память своей матери — Раисы Владимировны Глезер, известного музыковеда — в московском музее Скрябина.

«В наше семейство явно залетел „артистический ген“, — посмеивается Азарий Мессерер. — И, возможно, его передал многочисленным потомкам мой дед Михаил Борисович Мессерер. Он был прекрасным зубным врачом и, как специалист, снискал в Москве известность. Но дантист Мессерер обожал театр. Он был завсегдатаем МХАТа и других московских театров. А в своём доме любил устраивать семейные концерты и даже спектакли, благо исполнителей хватало — у него было десятеро детей, хотя до зрелого возраста дожили восемь. Не удивительно, что двое из этой восьмёрки стали драматическими актёрами, двое — танцорами и постановщиками балета, одна — артисткой кино. Но началось всё с моего деда, Азария Михайловича Мессерера — он первым устремился в театральное искусство и взял себе сценический псевдоним Азарин».

Азарий Азарин, актёр и режиссёр, довольно скоро сделался широко известен и любим московской публикой. Его очень ценила и театральная братия, коллеги по цеху. Но в 1937-м, когда Азарину ещё не исполнилось сорока лет, он неожиданно ушёл из жизни. Наш австралийский гость из Нью-Йорка получил своё библейское имя Азарий в память о нём. Несколько лет назад он написал статью о своём дяде и тёзке — актёре и режиссёре Азарии Азарине и любезно предложил познакомить с нею читателей «АМ».1

1. Впервые она была напечатана в США: А. Э. Мессерер «Мудрость от таланта». — NY: «Чайка», 16-18 февраля 2010. — № 4.

Т. Торлина, редактор «АМ», Сидней.

Мудрость от таланта. Актёр Азарий Азарин

 
В английском языке есть выражение «The actor’s actor», что можно перевести, как «Актёр актёров». Так говорят об артистах, которых высоко оценивают не только зрители, но и сами актёры, отдавая им пальму первенства. Таким актёром, судя по многочисленным воспоминаниям, был мой дядя Азарий Мессерер (Азарин), в честь которого я был назван (я родился через полтора года после его смерти). Он прожил яркую, но, увы, очень короткую жизнь, те артисты, которые писали о нём с восторгом, пережили его на много лет и заслужили всенародную славу.2

2. В статье были использованы материалы, взятые из книги Е. Мессерер и Н. Лейкина «Азарий Михайлович Азарин», издательство «Искусство», Москва 1972 г., а также дневники и письма А. Азарина, Е. Мессерер и М. А. Чехова.

Вот одно из таких воспоминаний, принадлежащее народной артистке Серафиме Бирман: «Как изумительно Азарин изображал Вл. И. Немировича-Данченко. Он произносил от лица Владимира Ивановича целые монологи по любому поводу… Вспоминаю одну поездку из Ленинграда в Москву. Азарин и я ехали в „Стреле“, на верхних полках четырёхместного купе. Я почему-то без всякой логики проснулась среди ночи. И тоже почему-то без всякой логики мне стало грустно. Все, кроме меня, спали… Одиночество начало меня тяготить. Я рискнула разбудить Азарина. „Азара!“ — позвала я его шёпотом. Он не шевельнулся. Я дотянулась до него рукой и раскачала немного за плечо. „Азара!“ — повторила я. Азарин с негодованием отпихнул мою руку: „Чего тебе?“ — „Мне скучно“. — „А мне какое дело? Я спать хочу!“ И снова сонно задышал. „Владимир Иванович! — сказала я тогда, очень тихим голосом, — как, по-вашему, прошли наши гастроли в Ленинграде?“ Так мгновенно, как проснулся Азарин, просыпаются только в балетах, казалось бы, беспробудно уснувшие „спящие красавицы“. Проснулся Азарин, но на верхней полке сидел уже не он, а сам великолепный и совершенно недоступный для меня в действительности Немирович-Данченко. „Вы спрашиваете, как прошли ваши гастроли?“ — проговорил созданный Азариным Владимир Иванович, поглаживая на бритом лице вполне зримую бороду. — Я бы сказал успешно, да, хотя… нет, впрочем, нет, впрочем, да“. И начался концерт. На одной полке поместился театр из одного актёра — Азарина. Концерт был изумительный. За Немировичем-Данченко явился Василий Васильевич Лужский, говорливый, остроумный, а его подвижные руки аккомпанировали весёлому потоку слов и мыслей. Причём слова и мысли принадлежали Лужскому, только Лужскому и никому другому. Концерт длился бы до утра. Я была в восторге от „исполнителей“. Азарин — от оваций „зрительного зала“. Но с нижней полки раздался внезапно чей-то сердитый шепот: „Что это вы? А ну, угомонитесь!“ Шёпот прервал наши восторги и погасил вдохновение Азария. Через секунду он уже спал и снова стал глух ко мне и нем для меня».

К. С. Станиславский, А. М. Азарин, С. Г. Бирман
К. С. Станиславский, А. М. Азарин, С. Г. Бирман

Я нередко видел Серафиму Бирман, потому что жил одно время по соседству с нею в Газетном переулке. Она жила в крайнем доме, на углу Никитской, в который переехала в 1933-м году. Это был кооператив артистов-друзей, решивших поселиться в одном доме, чтобы легко было общаться, особенно после спектаклей. Назвали они этот кооператив «Сверчком», потому что играли в то время в популярном спектакле «Сверчок на печи». Когда оформляли бумаги нового кооператива, чиновник из райсовета отказался записывать такое странное название, и его долго пришлось уговаривать. Наконец, подумав, он предложил компромисс: давайте уж тогда запишем «Красный Сверчок». То были годы первых пятилеток, когда многие новостройки и учреждения гордо именовались красными. Доходило до курьёзов: однажды я видел изделие артели «Красный Инвалид». «Красным» Сверчок не стал, но жизнь в нём была по-актёрски богемна и красочна. Кроме Азарина и Бирман, в этом доме жили «звёздные» пары: Чебан и Дурасова, Берсенев и Гиацинтова. Незабвенная актриса Софья Гиацинтова называла Азарина «добрым волшебником». Она пишет: «Он всегда вносил с собой смех и радость. У каждого, кто общался с ним, наверное, сохраняются воспоминания о его „оркестре“, для которого требовалось оконное стекло, о его имитациях. Собственно, это были не имитации, а целая галерея созданных им образов. Он не ограничивался тем, что схватывал и изображал характерные черты человека. Его образы продолжали свою жизнь в разных непредвиденных обстоятельствах, вступали в беседу с любым собеседником. Он становился похож на своих героев не только манерами, а и лицом — это было весёлое волшебство».

В детстве мы просили исполнить «Духовой оркестр» младшего брата Азария, Асафа Мессерера, знаменитого балетмейстера. Между прочим, он со своей женой Анелью Судакевич, звездой немого кино и художницей, жил в том же «Сверчке», на одном с Азариным этаже. Асаф с удовольствием изображал оркестр, барабаня по стеклу окна пальцами и основанием кисти одной руки, а другой, загораживая рот, как трубой, напевал губами мотивы маршей и вальсов. При этом он стоял спиной к нам, мальчишкам пяти-семи лет, так что нам страсть как хотелось проверить, действительно ли по улице шагает оркестр. Асаф, правда, признавал, что Азарин был непревзойдённым в этом номере, да и вообще во всех своих имитациях.

Дар имитатора и пародиста проявился у Азария очень рано. В младших классах гимназии он, что называется, «ел глазами» учителей, делая вид, что внимательно их слушает. На самом деле, он изучал их походку, жесты, манеру говорить. Когда его вызывали, скажем, на уроке истории, он шёл к доске походкой математика и отвечал, как бы его голосом. Класс умирал от смеха, а учитель не понимал, что происходит: вроде бы ответ был правильным… А на уроке математики Азарий шёл к доске походкой историка. И опять смех, за который ему в конце концов попадало; вызывали родителей, и он обещал прекратить свои шалости. Но педагоги прощали ему многое, когда сами смеялись, глядя, как он изображает немца-учителя в поставленной гимназистами пьесе «Недоросль» Фонвизина. С немецким акцентом он произносил коронную фразу: «Теперь-то я фишу. Уморить хотят репёнка».

Справа налево: Азарий Азарин, Маттаний, Асаф, Эммануил и Аминадав
Справа налево: Азарий Азарин, Маттаний, Асаф, Эммануил и Аминадав

Дома у Азария была тоже восприимчивая аудитория, состоявшая из пяти братьев и трёх сестёр. Азарий обожал пение, обладал хорошим голосом, участвовал в гимназическом хоре, а дома сам дирижировал семейным хором, на манер капитана Тромпа из известного фильма «Звуки музыки». Вместе с отцом, заядлым театралом, он устраивал домашние представления, сочиняя скетчи и инсценируя юмористические рассказы. Не случайно двое братьев и две сестры тоже стали артистами вслед за Азарием.

А. М. Азарин. 1933
А. М. Азарин. 1933

Азарий любил поговорить с посетителями, приходившими на приём к его отцу-дантисту, благо кабинет находился в той же большой квартире на Сретенке, где жила многочисленная семья Мессереров. Среди посетителей были армяне, и Азарин в совершенстве овладел армянским акцентом. В 1918 году это пригодилось ему на вступительных экзаменах в Мансуровскую театральную студию, руководимую Вахтанговым. На первом туре нужно было прочитать басню, и Азарий декламировал крыловскую «Ворону и лисицу» так, как будто армянский мальчик отвечает в классе урок. Александр Мессерер, младший брат Азария, рассказывал мне, что когда Азарий читал эту басню с армянским акцентом, у него буквально скулы начинали болеть от смеха. Присутствующие на экзамене, видимо, тоже испытали подобное ощущение. Азария пропустили на второй тур «ради исключения». На второй тур пришел сам Вахтангов, и член жюри Ксения Котлубай предупредила его, что юноша талантливый, но у него сильный армянский акцент. Но тут Азарий стал читать «Тройку» из «Мертвых душ» любимого им Гоголя. Декламировал он так ярко и с такой прекрасной дикцией, что Евгений Багратионович с удивлением посмотрел на Котлубай: «А где же акцент?» Потом он попросил Азария снова прочитать «Ворону и лисицу» и от души смеялся. А затем задал ему этюд, связанный с чаепитием. Азарий долго раздувал воображаемым сапогом самовар, который никак не разгорался, а потом стал заразительно кашлять, так что зрителям показалось, что вся комната наполнилась дымом. Он был принят в студию единогласно, и Вахтангов сразу стал давать ему серьёзные роли. Вахтангов же и предложил Азарию сменить фамилию Мессерер на более «театральную», как он считал, Азарин. Евгений Багратионович любил объяснять студентам, что на театре каждая фамилия должна звучать так ясно, чтобы при пожаре никто бы её не спутал. При этом он напоминал, что знаменитый актёр Остужев на самом деле был Пожаровым, что было невозможно на театре.

Мансуровская студия просуществовала во время Гражданской войны недолго. Вот что вспоминает народный артист Борис Захава, подружившийся тогда с Азариным: «В 1918 году в Студии Вахтангова начались внутренние нелады, разногласия, и в коллективе произошёл раскол. Вахтангов переживал очень мучительно, безуспешно стараясь примирить враждовавшие группы. Его положение и образ действий в шутку сравнивали тогда с положением и поступками царя Фёдора в известной трагедии А. К. Толстого. И вот на одном из студийных „капустников“ была поставлена сцена из „Царя Фёдора“, в которой текст был остроумно переработан в соответствии с событиями студенческой жизни. В этой шуточной постановке Азарин играл царя Фёдора, удивительно ярко имитируя И. М. Москвина в этой роли. Великий Москвин был любимым характерным актёром Азарина, и впоследствии Азарий выступал во многих ролях, прославленных Москвиным, а также читал по радио и в концертах юмористические рассказы из его репертуара. Но, умея прекрасно имитировать Москвина, он создавал всегда образы свои, оригинальные. Вот одна из записей из его дневника от 28 января 1929 года: „Сегодня играл „Канитель“ А. Чехова с Марией Михайловной Блюменталь-Тамариной в Большом театре. Концерт в пользу молодых дарований. Мария Михайловна похвалила меня, сказав, что рисунок роли совершенно иной, чем у Москвина, и что мой рисунок ей кажется интереснее“».

Актёрская удача сопутствовала Азарию с самого начала его карьеры. Весной 1919 года Вахтангов вместе со Станиславским распределяли роли для нового спектакля в МХАТе. Это была инсценировка Михаила Чехова «Сказки об Иване дураке» Л. Толстого. Особенно трудно было подобрать актёра для характерной роли отца Ивана. Евгений Багратионович заметил: «Есть у меня в Мансуровской студии один юноша, который может сыграть эту роль, но мне он самому нужен». Станиславский попросил Вахтангова уступить Второй студии МХАТа этого юношу, и Азарин успешно прошёл пробу на роль старика. Во время пробы он спел лукавую народную песенку, которую знал: «Сеяли, сеяли во поле рожь, / Выросла, выросла лебеда. / Не беда, коль во ржи лебеда, / А беда, коль ни ржи, ни лебеды…» На премьере этой пьесы во Второй студии МХАТа спектакль начинался как раз с той сцены, когда лукавый отец трёх братьев сидит на лавке перед домом и распевает эту песню. Ставился спектакль, как это бывало во МХАТе, целых два года. За это время скоропостижно умер Вахтангов, и заканчивал постановку сам Станиславский. Таким образом, Азарину посчастливилось работать над одной ролью с двумя гигантами русского театра. Ему было тогда всего 20 лет, и он тщательно записывал в дневнике замечания своих мэтров, а также пытался для себя сравнивать их методы и особенности творчества. Он писал: «Толстой у меня ассоциируется со Станиславским. Упорный реалист, как и Константин Сергеевич, с земным здравым смыслом, с громадной фантазией, но тоже земной, правдоподобной, не терпящей никакого усиления в сторону „театральности“. Мне кажется, что Станиславский на театре равен Толстому в литературе. Мне пришла на мысль ещё одна параллель: Вахтангов и Пушкин. Если Станиславский — великая „проза“, то Вахтангов — „поэт театра“…» Повезло Азарину с этим спектаклем ещё и потому, что в нём играли два молодых актёра, ставшие до конца жизни его закадычными друзьями. Это были Николай Хмелёв и Марк Прудкин, которых он ласково звал Колюшей и Маркушей.

И. Н. Берсенев, С. Г. Бирман и А. М. Азарин. 1935
И. Н. Берсенев, С. Г. Бирман и А. М. Азарин. 1935

Азарин перешёл во Вторую студию МХАТа после закрытия Мансуровской студии. На сцене Второй студии и самого МХАТа он сыграл множество ролей, помимо отца Ивана. Среди них такие известные, как Кулигин в «Грозе» Островского, Бобчинский в «Ревизоре», Загорецкий в «Горе от ума», Кот в «Синей птице» Метерлинка, Лука в «На дне» Горького. Сам Москвин, видевший Азарина в роли Луки, остался доволен его работой и сказал, что молодой актёр вполне может играть эту роль в очередь с ним.

Казалось бы, он должен быть счастлив перспективой долгой карьеры во МХАТе, где ему предлагали сыграть и роль Лариосика в принятой к постановке пьесе Булгакова «Дни Турбиных». Но, как мы узнали из «Театрального романа» того же Булгакова, атмосферу во МХАТе трудно было назвать здоровой. МХАТ стал, можно сказать, сверхакадемическим, погружённым в своё славное прошлое и весьма инертным по отношению к новому. Затхлая атмосфера МХАТа никак не устраивала актёра Михаила Чехова, племянника писателя. Он был полон идей и бурлящей через край энергии и мечтал создать свой авангардный театр, основанный на фундаменте системы Станиславского, которым он восхищался. Недаром он решил назвать свой театр МХАТ-2. Сам Станиславский говорил: «Изучайте (мою) систему по Мише Чехову, всё, чему я учу вас, заключено в его творческой индивидуальности. Он — могучий талант, и нет такой задачи, которую он не сумел бы на сцене выполнить». Однако к идее создания Второго МХАТа Станиславский отнёсся отрицательно, считая, что МХАТ может быть только один.

А. М. Азарин и его жена В. С. Дуленко у колонны Казанского собора. Ленинград. 1935
А. М. Азарин и его жена В. С. Дуленко у колонны Казанского собора. Ленинград. 1935

Михаил Чехов знал хорошо Азарина и по спектаклям, в которых сам играл, и по тем, которые он ставил во МХАТе. Он решил, что ведущим артистом нового театра будет именно Азарин, и развернул целеустремленную атаку на Азария, предлагая ему самые интересные роли в будущих спектаклях. Не только острохарáктерные роли — в этом амплуа Азарий преуспел, но и роли героические. Михаил Чехов считал, что хороший актёр должен справиться с любой ролью, недаром он доказал, что может с блеском играть Гамлета, хотя его внешние данные никак не соответствовали традиционному представлению о Принце Датском. Мечтой Чехова было, вслед за Гамлетом, сыграть Дон Кихота, и он предложил Азарину роль Санчо Пансо. Азарий неоднократно говорил, что Михаил Чехов — актёр номер один в его табели о рангах, и перспектива создания вместе с ним Дон Кихота явилась таким искушением, перед которым он не мог устоять. Ещё до открытия Второго МХАТа они стали вместе обдумывать и репетировать инсценировку великого романа Сервантеса. Азарин написал в своём дневнике множество страниц, посвящённых разговорам с Чеховым о будущем спектакле. Вот, например, одна характерная запись: «Первая репетиция (квартира Чехова). Глаза Санчо, и как в них отражается внутреннее горение. Санчо преисполнен любви к земле и к людям, хочет жить, любит жить! Роль кончается словами: „Вот это — жизнь!“ Всё у Санчо вкусно: голос, жесты, положения, даже злость. Санчо благоговеет перед Дон Кихотом. Санчо — пламенный романтик». Читая эти строки, я подумал: да ведь Азарин в них нарисовал свой автопортрет, а также передал своё собственное благоговение перед Чеховым.

Решение перейти в МХАТ-2 стало судьбоносным для Азарина: в конечном итоге оно привело его к ранней смерти, но, приняв это решение, он никогда не жалел. В своей автобиографии он писал: «Осенью 1925 года я перешёл на работу в Московский Художественный театр-2. Работа с М. А. Чеховым принесла мне огромную пользу и обогатила меня, главным образом, по линии метода овладения ролью. С МХАТ-2 у меня связаны лучшие и плодотворнейшие годы моей работы и созидания театра». Он стал верным учеником Чехова, и в этом смысле его можно поставить в один ряд с любимыми нами американскими киноактерами: Гари Купером, Грегори Пеком, Энтони Куином, Юлом Бриннером, Клинтом Иствудом… Все они считали, что Михаил Чехов научил их искусству «овладения ролью». Только, в отличие от них, Азарин почти ежедневно в течение ряда лет либо играл на сцене с Чеховым, либо репетировал с ним в театре или у него на квартире, на Арбатской площади, в круглой гостиной. Нередко они играли вместе в комедиях. Чехов был очень смешлив, и реплики Азарина порой вызывали у него безудержный смех на репетициях, а во время спектакля ему приходилось поворачиваться к кулисе, чтобы сдержать смех. Об этом мне рассказала вдова Азарина, Валентина Сергеевна Дуленко, в прошлом прима-балерина Харьковского балета, а после окончания балетной карьеры — драматическая актриса и режиссёр. На стене её гостиной, в том самом доме — «Сверчке», висел большой портрет Михаила Чехова с надписью: «Есть мудрость книжная — есть мудрость от таланта — вот за эту мудрость я тебя люблю, мой Азарич, и благодарю! Твой Михаил Чехов».

Я спросил Валентину Сергеевну, почему Михаил Чехов вдруг бросил свой театр, преданных ему актёров и эмигрировал за границу в 1928 году. Она уклонилась от прямого ответа. В то время Михаила Чехова в официальной прессе считали предателем и антисоветчиком, замалчивали его заслуги и достижения на Западе. Только в последние пятнадцать лет русские театроведы стали проявлять пристальный интерес к его теориям, его мемуарам и письмам. Стало известно, что Чехова вынудили уйти из театра, развернув против него разнузданную кампанию в прессе, что цензура запретила премьеру уже поставленного им «Дон Кихота», что его обвиняли в тесных связях с ранее эмигрировавшим Андреем Белым и идеалистами-антропософами. Чехов думал, что он едет за границу подлечиться после сердечного приступа, который случился с ним на сцене во время спектакля, но вскоре до него дошли слухи, что режиссёр театра В. Н. Татаринов и несколько других поклонников учения австрийского антропософа Штайнера были арестованы. Связи с ним были прерваны, люди боялись ему писать.3

3. Об антропософии см. подробнее в статье Т. Торлиной, Я. Смагаринского «Австралийский поэт, влюблённый в Россию» в этом № 26 «АМ».

В 1994-м году в Москве вышел двухтомник писем Михаила Чехова. Из одного письма мы узнаём, что единственным актёром Второго МХАТа, продолжавшим с ним переписку в начале 30-х годов, был Азарин, за что Чехов был ему очень благодарен. Другое письмо Чехова к Азарину, на мой взгляд, особенно ценно, потому что в нём выявляется его главное актёрское кредо — развитие творческой индивидуальности: «Дорогой мой! Чем меньше я имею настоящего искусства, тем больше люблю и жду его. Я вроде как жених, который обручился и которому надо два года ждать свадьбы… В невесте своей я делаю всё новые и новые открытия в смысле её красот и чудес. Напр.: когда выходишь на сцену (т. е. приходишь к невесте), то надо быть самим собой — иначе в отношения с невестой вкрадётся ложь — и пропала будущая семейная жизнь — и ужас ребёнку, который родится в лживой семье. Чтобы быть самим собой, на это надо иметь право. И вот это-то самое право и приобретается работой над собой как человеком. Та или иная роль есть не больше как костюм, в котором ты являешься к невесте, но в костюме этом должен быть сам обладатель его, сам жених. Ведь противно же, когда в обществе, напр., человек явно щеголяет смокингом и кроме „смокингства“ ничего не выражает собой?! Так и на сцене — непереносно, когда за ролью не видно человека».

И Михаил Чехов, и Станиславский, и, конечно, зрители ценили Азарина именно за обаяние его личности, проявлявшееся в каждой роли. За двенадцать лет существования МХАТа-2 Азарин сыграл больше двадцати ролей. Трудно поверить, что один актёр мог создать столь разнообразные, абсолютно не похожие друг на друга образы. В своём дневнике он записал: «Репетирую две роли: беспризорника и Наполеона. Беспризорник и Наполеон. Во, какой диапазон!» Роль Наполеона в пьесе Луначарского и Дейча «Нашествие Наполеона» стала одним из главных его достижений. Интересно, что эта пьеса одновременно шла и в театре Сатиры. Она свидетельствовала о коренном различии в направлениях двух театров. В первом, идеологически партийном, просто разоблачали и высмеивали Наполеона, во втором — перед зрителем представал сложный человек, благородный романтик и, вместе с тем, властный диктатор. Как видим, и после ухода из театра Михаила Чехова его традиции сохранялись в МХАТе-2, несмотря на окрики критиков из печально известного РАППа, насаждавших пресловутый «социалистический реализм».

Несомненно, авторы пьесы отдали предпочтение постановке МХАТа-2. А. Дейч писал в мемуарной книге «Голос Памяти»: «Анатолий Васильевич (Луначарский), считал, что лучшего исполнителя Наполеона нам и не нужно. Он и внешне, и внутренне подходит нашему Наполеону… Игра Азарина была лёгкой, свободной, искрящейся пузырьками шампанского. Реплики, которые он бросал своим партнёрам, рождались тут же по ходу действия. Трудно было поверить, что он произносит готовый, заученный текст». А знаменитый критик Ю. Юзовский, противостоявший рапповцам, написал, что Азарин вправе сказать по поводу своей роли: «Спектакль — это я».

А. Н. Афиногенов, В. Н. Пашенная и А. М. Азарин во время работы над спектаклем 'Салют, Испания' в Малом театре. 1936
А. Н. Афиногенов, В. Н. Пашенная и А. М. Азарин во время работы над спектаклем ‘Салют, Испания’ в Малом театре. 1936

Те же слова можно отнести и к заглавной роли Азарина в пьесе А. Н. Афиногенова «Чудак», имевшей невероятный успех. На премьере занавес открывался двадцать пять раз, и все, без исключения, критики восторженно писали об игре Азарина. Успех объяснялся тем, что впервые в советском театре артисту удалось показать так называемого «положительного» человека без ходульных штампов и плакатных реплик, а просто как искреннего и на редкость обаятельного человека. Более того, этот герой был интеллигентом, боровшимся за свои светлые идеи против бюрократов, включавших даже некоторых партийцев и антисемитов (Афиногенов впервые осмелился затронуть скользкую тему антисемитизма). Автор пьесы, поздравляя Азарина с четырехсотым исполнением «Чудака», писал: «Дорогой Азарич! Любовь наполняет жизнь и сердце. От любви человек расцветает во всю силу заложенных в нём возможностей! Вот почему я люблю тебя!» «Чудак» был поставлен в 1929-м году, а уже через несколько лет показывать подобных чудаков, посмевших перечить партийным руководителям, стало невозможно. Наступали жестокие будни сталинских пятилеток и «чисток»; театры, которые не могли или не желали подстроиться под вкусы идеологов сталинизма, неминуемо должны были погибнуть. В прессе всё чаще стали появляться статьи, в которых МХАТу-2 вменяли старые грехи: дескать, театр, как и во времена Михаила Чехова, проповедует идеализм, как и прежде, герои его спектаклей гибнут в столкновении с обществом. Из этих статей выходило, что классические трагедии вообще ставить опасно, ибо в них и в самом деле герои гибли, отвергнутые толпой, а пьесы советских драматургов становились всё более беззубыми. Театр был закрыт в 1936-м году в самом начале «Большого террора». О подоплёке его закрытия пишет советский дипломат Александр Бармин, который бежал за границу после того, как узнал, что ему грозит неминуемый арест и показательный суд за связи с оппозиционерами. В книге «One Who Survived», изданной в 1946-м году в Америке, Бармин утверждает, что поводом стала история вокруг спектакля «Мольба о жизни» французского драматурга Жака Дюваля. Действительно, это был последний спектакль театра, поставленный в конце 1935 года. Между прочим, в спектакле участвовал юный актер Юрий Любимов, чьё творчество в Театре на Таганке перекликалось с идеями, которые он воспринял в молодости в МХАТе-2. Жак Дюваль приехал на премьеру. В его честь был устроен приём, на котором зашёл разговор о том, почему театр не выезжает на гастроли за границу. По слухам, главный режиссёр театра Иван Берсенев просил Дюваля поднять этот вопрос во время его предстоящих встреч с партийными руководителями. Было ли это на самом деле, никто не знает, но какой-то стукач настрочил донос, и слух дошёл до самого Сталина. Он дал указание перевести театр в провинцию, в Ростов-на-Дону, а если артисты не захотят добровольно уехать, пусть находят себе работу в других театрах. Трудно сказать, насколько правдива версия Бармина, но она вполне возможна. Бармин многое знал, будучи крупным дипломатом, дружившим с заместителем наркома иностранных дел Крестинским, которого через год расстреляли. В конце сороковых годов аналогичным поводом для убийства Михоэлса был его разговор с мужем Светланы Сталиной (Аллилуевой), во время которого он просил обратить внимание Сталина на губительные последствия политики антисемитизма.

Для Азарина закрытие театра стало личной трагедией, хотя внешне он пытался бодриться. Лишь в одном воспоминании я нашёл упоминание об этом. Софья Гиацинтова писала: «…Я пожалела, что я не писатель, а теперь жалею, что я не художник. Я нарисовала бы его глаза — блестящие, весёлые и добрые, редкие глаза, которые несли радость зрителям и актёрам, заглядывавшим в них. Видела я эти глаза и печальными, грустно-изумлёнными, когда закрыли театр, которому он был бесконечно предан…»

Валентина Сергеевна рассказывала мне, что Азарин пытался утопить горечь утраты в работе, совершенно не жалея себя. К тому времени он уже был знаменит, одним из первых получил звание Заслуженного артиста, и работу найти ему было нетрудно. Он совмещал актёрскую деятельность в Малом театре, где особенно успешно сыграл Аркашку Счастливцева в пьесе Островского «Лес», на радио и в концертах, с работой режиссёра. Азарин поставил спектакли в нескольких театрах: в ЦСКА, Малом, в Театре им. Ермоловой. Его постановки в Театре им. Ермоловой были настолько успешными, что ему предложили занять пост главного режиссёра, и 15 марта 1937 года, после мучительных колебаний, он принимает это предложение. Дело в том, что дирекция Малого театра была против такого совместительства, и ему пришлось уйти из этого Академического театра, где его очень ценили и как актёра, и как режиссёра. О том, как внимательно он относился к актёрам и их проблемам свидетельствует один случай, рассказанный артистом В. П. Лекаревым сестре Азарина, Елизавете Мессерер, которая в течение многих лет работала с ним в Театре им. Ермоловой. На одной из первых репетиций новой постановки Азарин спросил Лекарева, когда он собирается начать поиски грима. Лекарев ответил, что сможет посвятить этому выходной день. Он был поражён, когда в гримерную пустого, затемнённого театра неожиданно вошёл главный режиссёр. В тот выходной день они вместе провели много часов с Азариным, пока не нашли удачный грим.

Азарин также начинает сниматься в кино. В конце лета 1937 года он был приглашён пройти пробу на роль Ленина в фильме «Ленин в Октябре». Эту пробу он прошёл очень успешно. Ведь ему не привыкать было создавать образ диктатора. После Наполеона, почему не Ленин? Тем более что он мог в точности копировать речь и манеры советского вождя. На начало осени была назначена вторая проба. Во время интервью с Михаилом Роммом, состоявшемся вскоре после выхода его документального фильма «Обыкновенный фашизм» в 1965-м году, я спросил прославленного режиссёра, каковы были шансы Азарина на получение этой роли. Он сказал, что окончательно решено было взять на эту роль Бориса Щукина уже после скоропостижной смерти Азарина.

Тяжёлая психологическая травма, нанесённая ему закрытием МХАТа-2, была усугублена арестами многих его товарищей и Михаила Плисецкого, мужа сестры Рахили, которого он очень любил. Бешеный темп работы едва ли мог притупить боль от потери друзей и родных. Азарин никогда не жаловался на здоровье, с юности занимался спортом, и в семье считали его самым «прочным». Поэтому сердечный приступ застал его врасплох. Дома даже не было нужных лекарств. Случилось это ночью 30 сентября 1937 года. Асаф бросился в дежурную аптеку, но там нитроглицерин отказались отпустить без рецепта. Диспетчер скорой помощи заявил, что, по описаниям симптомов, надо вызывать «неотложку». А «неотложка» всё не появлялась. Жена спросила у него, который час, и Азарий ответил: «Без четверти шесть», но было только четверть шестого. Это были его последние слова… Когда, наконец, явилась «неотложная помощь», было уже поздно. Врач зафиксировал время смерти — без четверти шесть.

Он умер на сороковом году жизни, а мог бы жить, как его братья и сёстры, ещё полвека. Умер на пороге такой же славы, которая выпала на долю его партнёров и друзей: Гиацинтовой, Бирман, Завадского, Захавы, оставивших добрые воспоминания о нём. Фактически он стал ещё одной жертвой Большого террора, уничтожавшего в СССР и Счастливцевых, и Несчастливцевых. Азарин, так блестяще игравший Счастливцева, записал в своём дневнике: «Ещё Сократ сказал, что счастлив тот, кто занимается любимым делом. Я счастлив, потому что занимаюсь любимым делом».

Хотелось бы в связи с этим закончить этот очерк в мажорном тоне. Юрий Завадский начинал свою карьеру вместе с Азариным в Мансуровской студии. В своих воспоминаниях об Азарине он писал: «Казалось, что из его глаз, когда вы на него смотрите, на вас как бы устремлён луч золотого, радостного света, а по всей его фигуре вы ощущаете непрестанную готовность к творчеству, к веселью, к утверждению».

Став художественным руководителем театра, Завадский пригласил как-то Азарина к себе в театр. Он и его актёры стали просить гостя показать Немировича-Данченко. Азарий как сидел в кресле, так незаметно превратился в Немировича. Пощипывая воображаемую бородку, он посмотрел на стену, на которой висел портрет Станиславского, и деликатно-язвительно произнёс: «Что-то не все портреты тут висят…» Наступила неловкая пауза. А через час после ухода Азарина рядом с портретом Станиславского появился портрет Немировича-Данченко.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

пять × 4 =