Из Австралии в ГУЛАГ

На первый взгляд мир Австралии — яркий, жаркий, экзотичный — кажется, ничего не связывает с миром ГУЛАГа — серым, холодным, мрачным — однако Австралия пронизала метафизическое пространство ГУЛАГа самым причудливым образом.

ГУЛАГ
ГУЛАГ

Тюрьма, тюрьма…
Крепость тиранов.
Твердыня земных владык.
Дом задушенных рыданий.
Могила для живых.
Тьма, горе, яма и петля.
Твой камень источен слезою, стены закопчены тоскою.
Непоколебимая, как тупость, ты плывёшь из века в век.
Законники облепляют тебя, как вши: они сосут твою кровь и гной.
Тень твоя одинаково обезображивает лик царств и республик.
Ветер обходит тебя стороною, птица не вьёт гнезда на твоих башнях.
Пребываешь гнусная, в гнусности своей,
прикрыв 
пыльные запаутиненные глаза убийцы.
Когда над миром загремят грозы и взовьются наши ликующие знамена —
на тебя, тюрьма, будет обрушен наш яростный вой и первый сокрушающий удар!

Ар­тём Ве­сёлый. Тюрь­ма

Павел Флоренский с семьей незадолго до ареста
Павел Флоренский с семьей незадолго до ареста

«В эту ночь — 28 октября 1937 года — был какой-то необыкновенно густой туман, которого не забудут московские старожилы. Приостановилось трамвайное и автобусное движение, машины сталкивались, несмотря на ослепительный огонь своих фар. Пешеходы шли, вытянув руки как слепые», — писала моя бабушка, Людмила Иосифовна Борисевич, о той ночи, когда пришли за её мужем — писателем Артёмом Весёлым. Это я прочитала уже после ее смерти. Мне о 1937 годе она так и не рассказала. Моя мама Волга Весёлая выросла в детдоме в Городце. Они никогда не вернулись в прежнюю жизнь, в Москву и в Переделкино. Я при первой возможности уехала в Австралию, но ГУЛАГ вошёл в мою жизнь уже здесь. На первый взгляд мир Австралии — яркий, жаркий, экзотичный — кажется, ничего не связывает с миром ГУЛАГа — серым, холодным, мрачным — однако Австралия пронизала метафизическое пространство ГУЛАГа самым причудливым образом. В 1935 году Павел Флоренский, религиозный философ, заключённый в Соловецком лагере, стал рассказывать удивительные истории о далёкой Австралии в письмах своим детям — по полстранички каждому. «Дорогая Тика, Мику я писал о путешествии из Австралии. А тебе напишу о самой Австралии. Уже лет 30 тому назад это была самая культурная из стран, виденных моим знакомым, а видел он весь свет, кроме Африки… Туземцев почти не осталось: за 1 ½ года знакомый видел 3–4 человека… Они очень уродливы, с выдающимися скулами, приплюснутым носом, чёрные как каменный уголь…». И так из письма в письмо, пока его не расстреляли в 1937. Сокамерником, рассказывавшим Флоренскому об Австралии, был, вероятно, Евгений Гендлин, который когда-то исходил эту страну со скаткой за плечами.

Евгений Гендлин
Евгений Гендлин

В 1952 году Владимир Кабо, студент МГУ, отбывавший 10-летний срок в Каргопольлаге, получил новую книгу из Москвы — Элькин «Австралийские аборигены». Читая её во время ночной работы в плановой части, он решил, что если когда-нибудь выйдет из лагеря, то посвятит свою жизнь изучению духовной культуры аборигенов. Пятьдесят лет спустя, в Австралии, вышла его книга «Ванджина и икона: искусство австралийских аборигенов и русская иконопись». Вдохновили его написать это исследование работы Флоренского, сохраненные его детьми. Наверно это и есть пневматосфера Флоренского, сфера духа, окружающая Землю, неподвластная пограничным кордонам. И по большому счёту совсем не важно, какую нить взять и следовать за ней, все они где-то соединятся. И если я не могу рассказать о том, как 1937 год прокатился по моей семье, я отправлюсь по дорогам, которые привели моих героев из Австралии в ГУЛАГ. Сколько их было, пока точно не известно — десятки, возможно сотни. По мере того, как «Мемориал» извлекает из небытия все новые и новые тысячи имен репрессированных, растет и австралийское население ГУЛАГа. Надо, конечно, оговориться, что слово ГУЛАГ я использую здесь как понятие собирательное, символическое, как синоним машины репрессий, ведь многие из «австралийцев» были расстреляны вскоре после ареста, не дойдя до лагеря.

Бу­меран­ги над Серга­чом

А. Л. Ященко в молодости. Фотография из архива М. А. Ященко
А. Л. Ященко в молодости. Фотография из архива М. А. Ященко

Дорога натуралиста Александра Леонидовича Ященко прошла по пустыням Центральной Австралии — там, около озера Эйр, в 1903 году он ходил на охоту с аборигенами из племени диери, учился добывать воду из корней растений, разводить огонь трением деревянных палочек. В 1955 году, когда имя его было совершенно забыто, Владимир Кабо, выйдя из лагеря, выбрал в качестве темы дипломной работы описание его уникальной этнографической коллекции в Музее антропологии и этнографии. В Горках, под Москвой, он разыскал дочь путешественника, Веру Александровну Никифорову, сохранившую рукопись отца о путешествии по Австралии. Эта встреча положила начало возвращению научного наследия А. Л. Ященко из забвения. Но вся правда о трагедии семьи Ященко стала известна только сейчас, благодаря сведениям, собранным его правнучкой Марией Александровной Ященко и краеведом из Сергача Виктором Баландиным. После революции А. Л. Ященко, автор многочисленных работ, блестящий учёный, который мог бы стать гордостью любого заграничного университета, предпочёл остаться в России. Он стал сельским учителем, поселившись в заштатном Сергаче в Горьковской области и отведя половину своего дома под музей. Но и здесь его нашли. Его арестовали в ноябре 1937 г. и расстреляли в Горьком в январе 1938 г. Незадолго до этого был арестован его сын Леонид, погибший в лагере, в бухте Нагаево, и муж дочери В. А. Никифоровой.

А. Л. Ященко с членами сергачского краеведческого кружка. Фотография из архива М. А. Ященко
А. Л. Ященко с членами сергачского краеведческого кружка. Фотография из архива М. А. Ященко

Это было не только уничтожение учёного и его семьи, но и уничтожение его этнографической коллекции, выброшенной сотрудниками НКВД в овраг за музеем. «После его ареста бумеранги еще долго летали по Сергачу, — пишет М. А. Ященко, — дома у него был музей и колоссальная библиотека. Книги жгли, бесценные книги, его книгами два дня топили городскую баню, а часть спалили в костре…». Чудом спасённый дневник учёного недавно был переведён на английский в Австралии, теперь его читают внуки аборигенов, у которых он побывал. Список репрессированных путешественников, побывавших в Австралии, можно множить и дальше. Александр Усов — писатель-натуралист, социал-демократ и теософ — покинул Россию после революции 1905 года; он принимал участие в работе партийной школы на Капри, где встречался с Горьким, Лениным, Плехановым и Луначарским. В 1912 году он отправился в Австралию. К тому времени он уже увлёкся теософией и его рассказы о животных и птицах Австралии — это в действительности рассказы о людях, о людских душах. Писал он под псевдонимом Чеглок — это название зоркого степного ястреба. Вернувшись в Россию после революции, Усов поселился в Лазаревском около Сочи, где построил «Дом Солнца» — теософский ашрам. Здесь он и писал свои книги об Австралии. Первый раз его арестовали в 1930 году по делу анархистов-мистиков, второй раз — в 1938 году и тогда же выслали на север. Ожидая новый арест Усов однажды ушёл с поселения и умер где-то в лесах — свободным как и жил.

История Чеглока на страницах газеты «Новости Сочи», 2005
История Чеглока на страницах газеты «Новости Сочи», 2005

…После моего выступления в библиотеке фонда «Русское зарубежье» в феврале этого года с рассказом о ранней русской эмиграции ко мне подошел один из слушателей и спросил: «Знаете ли вы об Александре Усове?». «Чеглок!» — воскликнула я. Это был Александр Колмогоров, историк из Сочи, собирающий материалы о своем неординарном земляке. Оказалось, что он знает его внуков — их зовут Алциона и Арджуна. Надеюсь, что нам вместе удастся рассказать удивительную историю Чеглока. К Александру Петровичу Нечаеву, основателю экспериментальной педагогической психологии, судьба была более милостива. Он побывал в Австралии в 1914 году и был так впечатлён успехами молодой демократии, что, возвратившись в предреволюционную Россию, выступал с лекциями «В свободной Австралии» от Самары до Вологды и Петербурга. Как и Ященко, он не покинул Россию, став одним из основателей Самарского университета. В середине 1930-х он был арестован и выслан в Семипалатинск.

А. П. Нечаев
А. П. Нечаев

В 1930-е годы были репрессированы и этнографы, занимавшиеся австралийскими аборигенами — П. Ф. Преображенский, А. М. Золотарев, Б. Э. Петри, но это тема отдельного исследования.

По долинам и по взгорьям

Первые австралийские реэмигранты появились в России вскоре после февральской революции. Временное правительство выдало сотням политических эмигрантов бесплатные билеты для возвращения на родину. Были среди них политики всех мастей, было много и идеалистов. Анархист Иван Дмитриевич Абламский попал в Австралию в 1912 году. До этого он побывал в ссылке, провел полтора года в Харбинской тюрьме, был приговорён к девяти годам каторги и бежал по дороге из суда на каторгу. В Австралии он жил в Сиднее, работал переплётчиком книг, натурализовался. Вернувшись на родину после февральской революции, он вступил во владивостокскую группу анархо-синдикалистов, работая в вагоносборочных мастерских, после октябрьской революции был членом Владивостокского Совета рабочих и крестьянских депутатов. В ноябре 1921 г. в Благовещенске его арестовали за анархические убеждения, но в 1922 г. он был освобожден, вступил в общество политкаторжан и в 1924 г. стал заведующим издательской секцией Профинтерна. В 1930-е годы Абламский жил в Москве на Никитской улице, работая художником-оформителем в музее «Каторга и ссылка». В 1938 году он был снова арестован, обвинён в принадлежности к нелегальной контрреволюционной эсеровской организации и расстрелян на Бутовском полигоне.

Эсер Борис Евсеевич Сквирский попал в Брисбен в 1913 году, вероятно после побега из ссылки, здесь он активно включился в деятельность Союза российских эмигрантов и издание русской газеты. После февральской революции он вернулся на Дальний Восток и побывал в руках Колчака. После установления советской власти он вступил в компартию и сделал успешную дипломатическую карьеру: в 1920 году он был товарищем министра иностранных дел Дальневосточной республики, а затем был направлен на пост советника полпредства СССР в США, затем был полпредом СССР в Афганистане. В 1938 году он был отозван на родину, вместе в группой высокопоставленных лиц обвинён в участии в правотроцкистской организации и расстрелян в 1941 году.

Цецилия, Ксения и Александр Зузенко. Из архива Ксении Зузенко
Цецилия, Ксения и Александр Зузенко. Из архива Ксении Зузенко

Яркой личностью среди них был Александр Михайлович Зузенко — моряк, рубщик сахарного тростника, журналист, революционер, пытавшийся разжечь мировую революцию. Он покинул Австралию в 1919 году за счёт английского короля — его депортировали за то, что он во время демонстрации в Брисбене поднял красный флаг. Вслед за ним выслали и его юную беременную жену, Цецилию. В Турции они воссоединились и, в хаосе гражданской войны, пробрались в Одессу с новорождённой дочерью Ксенией. Демонстрация с красным флагом по улицам Брисбена имела продолжение — лояльные австралийцы в отместку разгромили русский квартал Брисбена, эти события вошли в австралийскую историю под названием «Бунты красного флага». Все перипетии этих дней детально описаны в архивных документах и давно привлекали австралийских историков. В 1990 году аспирант Эрик Фрид приехал в Россию, разыскал там Цецилию, вдову легендарного Зузенко. Да, они верили в идеалы революции. Согласно семейному преданию, когда они с маленькой дочерью появились на конгрессе Коминтерна, Ленин взял Ксению на руки, воскликнув: «Вот кто увидит плоды нашей революции!» В апреле 1938 года Александра Зузенко арестовали, и 4 месяца спустя — расстреляли, обвинив в шпионаже.

Визит Эрика был, вероятно, первым контактом этой семьи с иностранцами. Сначала во время интервью Цецилия очень сдержанна: «Уже прошло так много лет. Я уже забыла. Уже Александра Зузенко нет 52 года». Потом она вспоминает его последние слова: «Я не удивлюсь, он сказал, что мы проснёмся однажды утром, а у нас будут развеваться фашистские флаги. Это же фашизм, говорит, что у нас происходит. А через несколько дней он утром пошёл на работу и не вернулся. Его по дороге взяли». А потом воспоминания хлынули потоком… Интервью закончено, но камера продолжает работать и записывает последние слова Цецилии: «Эрик, знаете почему я так смело говорю, почему я так вам все рассказала? Потому, что я без ног… Они уже ничего не сделают со мной! Без ног, куда меня». Через несколько месяцев она умерла. В этом интервью главное не факты, а память о том страхе, который генетически въелся в сознание советских людей. История революционера Зузенко, уничтоженного «своими», России сейчас не нужна, а австралийцы о нём не забывают — историк Кевин Уиндл работает над книгой о Зузенко, а Ксения Зузенко в этом году приезжает в Австралию, чтобы посетить места, где прошла боевая юность её родителей.

«Оклик мира», одна из декадентских книг Алымова, напечатанная в Харбине
«Оклик мира», одна из декадентских книг Алымова, напечатанная в Харбине

Свои долины и взгорья были и у анархо-коммуниста Сергея Яковлевича Алымова, ставшего популярным советским поэтом-песенником. О своей прежней жизни Алымов молчал. Началась она в 1911 году, когда он бежал с сибирской каторги в Австралию. «Был грузчиком, землекопом, лесорубом, работал на скотобойнях, рыбачил, резал сахарный тростник, занимался архитектурой и сотрудничал в русской и австралийской прессе, печатая стихи, рассказы, статьи на русском и английском языке», — писал он в автобиографии (цитируется по очерку Т. Жаворонковой). Его изысканная поэзия — «…И безнадёжен наш роскошный плен», — разбросанная под псевдонимами на страницах русских газет, издававшихся в Австралии, ещё ждёт своего открытия. В 1917 году он отправился на родину, но задержался на 9 лет в Харбине, где вышли три сборника его футуристических и декадентских стихов. В 1926 году он вернулся в Советский Союз и вскоре был арестован и послан на строительство Беломорканала. Там с ним столкнулась группа советских писателей, направленная туда в 1933 году Максимом Горьким для знакомства с успехами перевоспитания заключенных. И Алымов действительно перевоспитался. Теперь вместо эмигрантских газет он сотрудничал в лагерном издании «Перековка» и заслужил досрочное освобождение. Вскоре вся страна запела его песни — от лирических «Вася-Василёк» и «Хороши в саду весной цветочки» до патриотических, в том числе одной из самых популярных песен о гражданской войне «По долинам и по взгорьям». Слова этой песни написал Петр Парфенов, сидевший в лагере, а приписали ее Алымову, который ее литературно обработал (не пропадать же песне!). Из Австралии в ГУЛАГ и на вершину славы — был и такой путь.

«Сне­га, чёр­но­го хлеба и кис­лой капус­ты»

1-я группа Кайренской комм[уны] едет в Россию в комм[уну] «Ира». Федор Баскаков – слева, семья Пилипенко – в центре
1-я группа Кайренской комм[уны] едет в Россию в комм[уну] «Ира». Федор Баскаков – слева, семья Пилипенко – в центре
Самую массовую группу среди «австралийцев» в ГУЛАГе составили крестьяне и рабочие, потянувшиеся на родину после окончания гражданской войны через дальневосточные порты. По предварительной оценке не менее трети русских, украинцев и белорусов покинули в то время Австралию. Хорошая тема была бы для записных советских пропагандистов, вот только редко у неё бывал счастливый конец, так как многие из них оканчивали свой путь в ГУЛАГе. И всё-таки — почему они возвращались? Ведь Австралия в то время славилась как рай для рабочих, как государство с самой справедливой социальной системой. Дело в том, что это были не настоящие иммигранты-поселенцы, а люди, приехавшие в Австралию на заработки — перед первой мировой войной из России выезжали на заработки в Америку, на Гавайи, в Австралию, Новую Зеландию миллионы русских. Многие из них так и не прижились, а после октябрьского переворота и «Бунтов красного флага» отношение ко всем русским в Австралии стало подозрительным, им не давали работу, да и тоска по родине была, правда, без патриотической риторики. Алиса Чеховская, родившаяся в Австралии и вывезенная в Россию ребёнком, вспоминает: «Я маму как-то спросила, когда была уже взрослая: „Мама, чего тебе не хватало в Австралии?“ Она говорит, иронически конечно: „Снега, чёрного хлеба и кислой капусты“».

Стенд колхозного музея
Стенд колхозного музея
Билет члена австралийской компартии, выданный Федору Баскакову в 1924 году
Билет члена австралийской компартии, выданный Федору Баскакову в 1924 году

Группа таких крестьян-реэмигрантов в 1924 году выехала в Россию из Кэрнса, который тогда не был нынешним фешенебельным курортом. Федор Баскаков, возглавлявший эту группу, десять лет проработал в окрестностях Кэрнса на изнурительной рубке сахарного тростника и в шахтах. Едва добравшись до России, несколько членов группы, например, семья Марии и Евстафия Пилипенко с шестью детьми, попытались вернуться в Австралию, но было уже поздно. Они отправились в Кирсанов, в коммуну имени Ленина на берегах реки Иры. Им повезло — это была образцовая коммуна, в которой собрались многие реэмигранты и иностранцы. На русские просторы они привезли свой заграничный опыт и технику, и коммуна процветала. Сюда возили на экскурсии иностранцев, в том числе Бернарда Шоу. В 1937 году начались аресты коммунаров, арестовали и Федора Митрофановича Баскакова с формулировкой «последыш врагов народа». В 1939 году его освободили, но о том, что произошло в застенках КГБ, он никогда не говорил. У его сына Гарибальди сохранилась лишь одна реликвия из прошлого — билет члена австралийской компартии, выданный Федору в 1924 году.

Я рассматриваю фотографии посёлка коммунаров, сделанные внуками Баскакова — добротные двухэтажные дома, старая техника, стенды музея. Там нет одного — идеалистов поколения их деда… Они ушли навсегда.

Эдуард Чеховский. Из архива Алисы Чеховской
Эдуард Чеховский. Из архива Алисы Чеховской

Особенно трагичной была судьба детей, родившихся в Австралии и закончивших свой путь в ГУЛАГе; формально они уже были австралийскими гражданами. Татьяна Чеховская, вдова с четырьмя детьми, приехала на Дальний Восток из Брисбена в 1923 году навестить родителей, но обратно выехать не смогла. Австралийское прошлое их семьи сыграло свою роль — в 1938 году ее старший сын Эдуард был арестован и пропал. Сестра Эдуарда Алиса смогла вернуться в Австралию только в 1980 году, после долгой борьбы. Уже здесь, с помощью австралийских властей, она узнала, что брат ен был расстрелян через пять месяцев после ареста. Её воспоминания «У времени в плену» были опубликованы в «Австралийской мозаике».

Василий Грешнер. Франция, 1916
Василий Грешнер. Франция, 1916

Но были и счастливые исключения. Василий Грешнер, сын начальника нижегородского охранного отделения, убитого эсерами в 1904 году, попал в Австралию моряком, австралийским героем вернулся с фронтов первой мировой, с конца 1920-х прокладывал электричество на Новой Гвинее, а в 1932 году отправился в Россию, чтобы повидать мать и родных. «Друзья считали меня сумасшедшим, — пишет он, — они говорили, что даже мой иностранный паспорт не спасет меня, если органы дознаются, кем был мой отец». Завербовавшись как специалист-техник на новое золотопромышленное предприятие под Семипалатинском, он, в конце концов, был арестован. Описание психологического поединка Грешнера с его следователем принадлежит к самым сильным страницам его воспоминаний. Не зная, что известно следователю, Грешнер выдал своего отца за военного врача, так и не сказав правды. А ОГПУ вело с ним свою игру — неожиданно его выпустили и направили работать на местный мясоперерабатывающий комбинат, надеясь, что он будет работать на органы. Во время очередного посещения Семипалатинского ОГПУ Грешнер наткнулся там на своего нового «друга», товарища С., который заменял временно отсутствующее начальство. Он посоветовал Грешнеру «немедленно бежать отсюда и никогда не забывать о своем русском опыте; он также предостерёг меня, чтобы я никогда не рассказывал о том, что со мной случилось и что я увидел в России, если я не хочу повредить моим родным в Москве». Годы спустя, записывая свои воспоминания в Мельбурне, в своём пригородном домике, Грешнер так и не решился указать полные имена людей, встреченных им в Советском Союзе, рука Москвы могла достать его и тут.

В сходный переплёт попал и Григорий Шилов. В 1929 году, когда он въехал в СССР, ОГПУ конфисковало у него британский паспорт, объявив ему, что для них он — советский гражданин. Он трижды пытался перейти границу, был арестован и послан на Беломорканал, а ОГПУ в это время пыталось заставить его «подарить» 1100 фунтов стерлингов, лежавших на его банковской книжке, советскому государству. Такая крупная сумма заинтересовала австралийские власти и они — редкий случай — попытались помочь ему. Четыре года спустя он смог наконец-то вырваться на свободу.

Ко­ала в ста­линс­кой Моск­ве

О Корал Митяниной, «настоящей» австралийке в ГУЛАГе, я прочитала лет двадцать назад в сборнике «Доднесь тяготеет», в воспоминаниях Веры Шульц, встретившей её в 1938 году в Таганской тюрьме: «Моё внимание привлекла мальчишеская фигура светловолосой молодой женщины, очень интеллигентной, с лукавинкой в светло-зелёных глазах… Здесь, в „узилище скорби“, у неё сохранились внутренний покой и ясные глаза». Жена русского, она приехала с ним в Москву. Их арестовали обоих. «И как же велика была [её] вера в непогрешимость нашей великой страны! — пишет Вера. — Они с мужем ни в чём не виноваты, и это не может не выясниться. А если они погибнут до этого, то страна вместо них воспитает и сделает людьми их сыновей».

Коала, Корал и Виктор Митянины. Из архива Алисон Лайонс
Коала, Корал и Виктор Митянины. Из архива Алисон Лайонс

Веру подвела память — у Корал осталась дочь, а не сыновья. Всё остальное было верно. Уже в Австралии мне удалось узнать начало этой истории, разыскать семью Корал. Её фамилия была Сатклиф, она родилась в Англии, в детстве приехала в Австралию, где и повстречала русского паренька, выросшего в Сиднее, Виктора Митянина. В 1932 году с группой «Друзей Советского Союза» они отправились в Москву. Подруга, посетившая Корал в 1934 году, рассказывала, что жили они в одной комнате, занимались преподаванием английского языка и желания покинуть Россию не высказывали. Тоска Корал прорвалась в одном — дочку, родившуюся в Москве, она назвала Коала. Вскоре связь с ними прекратилась, и только в конце 1940-х Корал дала знать родным, что она «OK», работает в Сибири. В 1960-х годах её британские родственники сумели добиться разрешения на визит Корал в Англию. «Она очень серьезно относилась к подписке, которую она дала, и ничего не рассказывала нам о том, где она была, — пишет ее племянник. — Она говорила, что работала в Сибири, выехав туда вместе со своим предприятием во время войны. И она не сказала, как погиб ее муж».

Сходная судьба была и у Мельниковых из Старой Руссы. Пётр и Виолетта были арестованы в октябре 1937 года и в декабре расстреляны. Виолетта Виктория Менде родилась и выросла в северном Квинсленде. Её историю, как и сотни других, пока рассказать некому.

Среди мостов, которые связывают Россию и Австралию уже на протяжении 200 лет — экономических, политических, культурных — пролег и незримый мост из Австралии в ГУЛАГ, вымощенный надеждами и иллюзиями, верностью и предательством. Постоим на нём молча.

Елена Говор

Автор: Елена Говор

Елена Говор — историк и писатель. Закончила Минский Институт культуры, затем работала в отделе южно–тихоокеанских исследований Института востоковедения АН СССР, специалист по истории русско–австралийских связей. С 1990 года живет в столице Австралии — Канберре. Здесь она стала доктором философии, написав диссертацию «Русские представления об Австралии, 1788–1919». Автор книг: «Библиография Австралии (1710–1983 гг.)», М., 1985; «Российские моряки и путешественники в Австралии», М., 1993 (совместно с А. Я. Массовым); «Австралия в русском зеркале: Меняющиеся представления (1788–1919)», Мельбурн, 1997; «Мой темнокожий брат: История Ильиных, русско–аборигенской семьи», Сидней, 2000; «Русские анзаки в австралийской истории», Сидней, 2005.