«Мне кажется, я скоро стану писать о неграх»

Окончание

«Воспевала женщин. Но никогда не судачила с ними на завалинке»

Известия: «Я счастлива в браке» — это ваши слова. В таких случаях обычно женщины не нуждаются в подругах. Их заменяет муж. А как у вас?

Ахмадулина: К редким, весьма редким счастливым союзам мужчины и женщины относится вот что: когда подлинно умеют жалеть. Я не про себя сейчас говорю. Но так было бы правильно для союза мужчины и женщины. Которые всегда трудны. Сюда входит всё. И соперничество, и ревность, и капризы того или другого. Однако мужчина должен быть старше. Даже если он моложе. И жалеть женщину, как будто она ещё и дитя его (вздыхает). Вот Боря и возится со мной. И я говорю: «Счастливый брак». А что мне делать?

«Вот Боря и возится со мной. И я говорю: „Счастливый брак“…»

Известия: Но вообще, вам легче с мужчинами или с женщинами?

Ахмадулина: Пол тут не имеет значения… Нет, я воспевала женщин. Люблю женщин. Замечательно к ним отношусь. Хотя, разумеется, невозможно, чтобы я сидела на завалинке и с ними судачила: как суп варить или с кем мужик гуляет? Но бывают такие женщины, что они как брат, да? Особенно часто это касалось жён моих друзей. И жены Войновича. Она умерла. Ира. И жены Аксёнова — Майи. Она мой друг. И тоже как брат.

Известия: Что для вас дом — эта квартира на Ленинградском проспекте, мастерская мужа на Поварской или переделкинская дача на улице Довженко?

Ахмадулина: В Переделкине сейчас мои дети. Раньше я любила там жить. Много писала. Но мой любимый дом был, конечно, на Поварской. Мы с Борей прожили в его мастерской 20 лет. Там вообще всё — и «влюблена была», и «Метрополь», и Володя Высоцкий, и Веничка Ерофеев… Но потом что-то изменилось. Оказалось, жить так сложно. Мастерская — она и есть мастерская. Боря работает. Станки стоят, рамы, картины. А на Ленинградке… Ну, живу… Это здание в своё время Пен-клуб построил. Под нами находится Приставкин. Ниже — Евгений Попов. В соседнем подъезде — драгоценнейший Фазиль. Искандер. А Андрей Битов продал здесь свою квартиру. Это помогло ему жить.

Известия: У вас открытый дом? Часто бывают гости?

Ахмадулина: Не сказала бы. Друзья, безусловно, приходят. Но я сейчас предпочитаю уединение. Всегда полагала, что оно есть непременное условие сосредоточенного труда. А нынче ещё больше жила бы уединением.

Известия: Бывает, что ничего не делаете? Что тогда делаете?

Ахмадулина: (Смеётся) Сознаю, что поступаю дурно. Потому что мне надо и квартиру убрать и что-нибудь приготовить. Нет, готовить я всё-таки готовлю. Картошку не люблю чистить. Говорю мужу: «Купи такую, которую не чистят». По ночам, если не пишу и лежу в темноте, мозг думает о мозге. О ненаписанном, несбывшемся, о былом, о грехах. И это ничегонеделанье — оно самый тяжёлый труд и есть.

На этих словах в комнату запыхавшись вбегает золотисто-персиковый шарпей, каждый мускул, сантиметр лоснящейся кожи которого словно восклицает: «Я — ну, очень породистый». Мы забыли вовремя ввести этот персонаж, хотя в отличие от Бориса Асафовича Мессерера, давно деликатно удалившегося в кабинет, собака — за вычетом прогулки — всё время фамильярно присутствует при беседе. (Вернее, СОБАКА, так как Белла Ахатовна разделяет мнение покойной Анастасии Цветаевой, с которой дружила, что в слове «собака» все буквы должны быть большими). Вот и теперь, вернувшись домой и коротко приласкавшись к хозяйке, Гвидон усаживается подле неё. Прежняя тема охотно заброшена, разговор с нескрываемым удовольствием переключается на красавца шарпея.

Ахмадулина: Со мной Гвидоша обращается тактичней, чем с Борей. Никогда спозаранку не будит. Хотя в Боре он просто души не чает. А поскольку Гвидон — китаец, то и обожает хозяина как-то по-китайски. Он перед ним преклоняется. Это его бог. Я вам сейчас расскажу, как он ходит к старой Бориной машине. Когда мужу пытаюсь передать эту сцену, он просит: «Умоляю, не надо. Не разрывай моё сердце». А дело в том, что Гвидон к этой машине ходит, как в церковь. Нынешней зимой в холода она простояла под снегом. Но прежде Гвидоша в маленькой «Шкоде» проводил много времени. И вот он вкрадчиво к ней подступает, медленно наклоняется, задумчиво нюхает, нюхает. Он ещё не в курсе, что Боря купил новый автомобиль. Надо сшить чехлы, чтобы можно было пускать туда Гвидона. Но собака явно что-то чувствует. Приглядывается к незнакомой машине, будто знает, что между ними есть связь. Вопросительно смотрит на меня. Я подтверждаю: «Твоя, Гвидоша, твоя».

Если собственное имя, как утверждают психологи, самый сладостный звук, то этой частью интервью Гвидон должен быть восхищён. Но довольно. Надо быть скромнее.

И мы возвращаемся к Белле Ахатовне.

Известия: Вы всегда щегольски одеты. Такое впечатление, что, как английский джентльмен, дома переодеваетесь к обеду.

Ахмадулина (смеётся): Так следовало бы… Я люблю одеваться. Привыкла. Надо иногда пофорсить.

Известия: У вас есть круг молодых почитателей такого масштаба, как в своё время у Анны Ахматовой — Бродский, Рейн, Найман? Пажеское служение таланту ещё возможно?

Ахмадулина: Почему нет? Некоторые люди способны вот так любить. У меня есть какие-то почитатели. Вероятно, они не такие великие, как Бродский, гений. Если же вспоминать Ахматову, то тех, кто ей служил, было не так много. Это они сейчас объявились. Из них я, может, самая влюбленная, восхищённая… Нижайший почитатель Анны Андреевны. А о собственных почитателях как рассказывать? Борь, ответь за меня.
Закончив разговор по телефону, Мессерер присаживается рядом и уже остаётся до конца.

Мессерер: У Беллы бесконечно много почитателей. Но она обычно близко никого не подпускает. Не культивирует, чтобы ходили, сидели здесь, рассуждали о творчестве. А так, безусловно, её очень любят. Она неповторима. И люди это чувствуют. Ей даже не могут подражать, как Бродскому. Не знают, как это сделать.

«И поэт, и артист изначально трагедийны…»

Известия: Время, когда больших поэтов почти не печатали, зато относились к ним, как к небожителям, не кажется вам, Белла Ахатовна, лучше, чем нынешнее, когда даже в продвинутых компаниях всерьёз обсуждают «Ночной дозор» Лукьяненко или Пелевина с его «ДПП (нн)»?

Ахмадулина: «Ночной дозор» это не только книга, но и фильм, да? Я не читала и не видела. Пелевина тоже не стала читать. Но время здесь ни при чём. Сама его длительность предлагает человечеству разные шедевры своих достижений. Только Ахматова и Пастернак останутся во все эпохи, а про названных авторов я не знаю. Но, полагаю, они не могут быть признаками времени — лишь его деталями… Вот придумали штучку (с некоторой опаской берёт в руки диктофон). Замечательная вещь, но это не означает, что она есть совершенство времени.

«Я никому ничего не предлагаю. Это они просят»

Известия: Как часто выходят ваши книги? Их тиражи?

Ахмадулина: Это вопрос к Боре. Я за этим не слежу. Но что-то выходит. На днях он зашёл в магазин купить мой сборник. Чтобы дарить. Спрашивает: «Ещё есть?» — «Нет, последний экземпляр. Всё раскупили».

Известия: А гонорары-то вы получаете?

Ахмадулина: Тоже у Бори спрашивайте. Он — составитель. А у меня (притворно вздыхает) нету ничаво. Даже вот Госпремию в прошлом году дали — куда она разошлась? Вообще, я равнодушна к собственным книгам. Никогда по ним не скучала. Абсолютно не было навязчивой идеи: издаться, издаться! Наверное, это ещё одно счастливое устройство организма. Когда в 62-ом году первая изуродованная книжонка (составленная по редакторскому усмотрению) появилась, я не придала ей никакого значения. Знакомые говорят: сборник теперь раритет. Но мне это — фу! Несмотря на то, что два хороших молодых стихотворения в нём точно есть. Печатают — не печатают… Да меня всегда не печатали. Если и промелькну где то, смотришь: опять провинилась. Я так радовалась, когда в конце 70-х появился «Метрополь». Не за себя. Что другие могут напечататься. А я уже была.

«Только старости недостаёт. / Остальное уже совершилось».

Всё было. Было и прошло. И забылось… Но уж после «Метрополя» — под полным запретом! Даже имя запрещено к упоминанию. Меня это нисколько не трогало.

Известия: Вы тогда надолго уехали в Тарусу…

Ахмадулина: Деваться-то было некуда. А там стоял Дом творчества художников, и как «член семьи» я в нём поселилась. 80-й год был невыносимый. Смерть за смертью, отъезд за отъездом. Володя Высоцкий умер (мне запретили выступать на его похоронах), Аксёнова выслали, в конце года — Войновича. Потом смерть Надежды Яковлевы Мандельштам. Я горевала в Тарусе. И вдруг отошло. Смотрю, снег блистает, в конюшне — чудесный конь. Называется Мальчик. Художники рисуют. В мольбертах отражается солнце. С этого началось. Я что-то страшно возрадовалась жизни. Ко мне приезжал Булат. Боря, разумеется. Я стала много писать. Меня спрашивают: «Как вы жили?» — «Изумительно». Живу себе, до меня никому нет дела. Конечно, было, что без денег. Или их совсем мало. Один раз приехала в Москву, стою в Новоарбатском гастрономе и считаю: десять копеек, двадцать… А тогда тоже были двое эстрадных артистов, изображавшие старух. Не таких омерзительных, как сегодня, а вполне милых. Они меня узнали и с недоумением спрашивают: «Белла Ахатовна, что вы делаете?!» Я отмахнулась: «Не сбивайте меня. И так трудно считать». Еле-еле хватило на двести граммов колбасы для мужа. Он её любит… Мы выживали. Боря хватался за любую работу. А Майя Михайловна Плисецкая дарила мне свои прекрасные вещи.

Известия: Случалось, что уже в наши дни вам отказывали в издании поэтического сборника — на том основании, что он «не рыночный»?

Ахмадулина: Я же никому ничего не предлагаю. Если бы я лезла повсюду, то, наверное, мне бы отказывали: «Идите вы! У нас другие авторы». Но я не лезу. Это они просят.

Известия: Всё-таки просят?

Ахмадулина: Ну, Борю… Пусть он скажет.

Борис Асафович на минуту выходит из-за стола и возвращается с массивным благородным фолиантом.

Мессерер: По поводу такого издания меня, действительно, непрестанно просили. Зная наше с Беллой совпадение, знакомство (мягко кладёт руку на плечи жены), издатели не раз уговаривали проиллюстрировать её стихи. Мне всегда было неловко отказывать, объясняя, что иллюстрировать поэзию невозможно. Попытки делались, но настоящие удачи — сходу вспоминаются «Двенадцать» Блока с рисунками Анненкова — можно сосчитать на пальцах одной руки. И тут неожиданно возник замечательный издатель Вадим Юрьевич Солод. В переговорах с ним давно брезжащая идея взять уникальный тарусский цикл Беллы — этот шедевр, и не пытаться буквально изобразить сюжеты стихов, а использовать принцип параллельного хода (просто порисовать Тарусу, любимые обоими места, сделать наивные акварели, портреты Беллы) перестала казаться безнадёжной. Издатель зажёгся и, хотя проект оказался чудовищно дорогим, со всем согласился. Особенно я «капризничал» по поводу бумаги. Копался, сравнивал и, наконец, остановился на роскошном французском торшоне — цвета слоновой кости, с изысканным рваным краем. Книга, вы видите, не сброшюрована. Рисунки просто вложены. Много свободного поля, воздуха, крупный шрифт… Как всегда при издании Беллы, множество стихов отыскалось почти из тлена, из ничего. Они были на каких-то листочках, обрывках, у полузнакомых людей. Она же всё с лёгкостью отдаёт. Такая безалаберность! Кому, что подарено, где забыто — наплевать.

Белла Ахатовна рассеянно слушает эти замешанные на нежном культе упрёки.

Ахмадулина: Да, я вовсе не участвовала в проекте, а издателя спросила: «Вы так любите искусство или хотите разориться?»

Сарказм налицо: ну кому из подлинных ценителей сейчас по карману подобное пиршество? Впрочем, всё не так мрачно.

Ахмадулина: В мае был юбилей Геннадия Николаевича Рождественского. Мне позвонил ректор консерватории и сказал: «Мы купили вашу прекрасную книгу в магазине у Никитских ворот, просим сделать автограф». Мы с Борей надписали том, и его торжественно подарили великому дирижёру. Представьте, он был весьма доволен. (Взяв высокую ноту, насмешливо снижает стиль). Ну, не знаю. Кто может, пущай покупает. Мне это не надо.

В маленьком кабинете Ахмадулиной, где на полках выстроились её поэтические сборники, журналы с публикациями, томики на разных языках, незримо витает железная воля мужа. Не возникает и мысли, что это она пунктуально собирает библиотеку, тщеславно расставляет по годам свои творения. Нет, здесь явно потрудился Борис Асафович, он гордится каждой напечатанной строчкой, а жена просто позволяет всем этим книжкам тут постоять. Почему бы и нет, если Боре это приятно? И пока Мессерер показывает нам разные издания «неповторимой Беллы», она скучно молчит, давая понять, что слишком иронична для любого занудства. Но, похоже, в этом вопросе мнение Беллы для Мессерера не в счёт. Иначе его собственный кабинет через коридор был бы более эгоистичным. А тут — почти ни намёка на то, что он — знаменитый художник. С пола до потолка папки: «Письма Беллы-1», «Письма Беллы-2», «Письма Белле», «Оригиналы», «Посвящения Белле», «Посвящения Беллы»…

Мессерер: Сколько живём — столько собираю её архив. Бездна бумаг была потеряна или не разобрана. Безумие, что творилось. Когда мы познакомились, какой-то коллекционер — страстный, сумасшедший, маньяк! — выпрашивал у неё амбарную книгу, в которой Белла писала стихи. И она отдала этот альбом. Я возмутился: «Так не пойдёт! Давай пополам». Короче, разорвал альбом. Надо было вообще ему ничего не отдавать. Но мужик оказался просто идиот, мёртвой хваткой вцепился. А у меня не было никаких прав. Мы с Беллой только неделю, даже меньше знали друг друга. Хоть эти пол-альбома спасти удалось. Я стал всё прятать. Мы же очень тесно со многими соотносились. Но люди уходят из жизни. Скажем, Жора Владимов. Белла ему столько писала. Его письма к ней я сохранил, а её — где они? У меня в мастерской долгие годы всё лежало в мешках. Я их рассортировал по принципу: самые важные, средней важности и ширпотреб. Знаете, как рождался её последний трехтомник? Я забирал рукописи у разных людей, мучительно восстанавливал в памяти, кому что было написано. А сейчас всё систематизировано. Десятки тысяч единиц хранения.

«Счастье — это такая малость…»

Известия: Ух ты! Просто подвиг любви.

Мессерер: Попробуйте объяснить это Белле.
Разговор подходит к концу. Мы снова в гостиной, где на обеденном столе забыт диктофон, чьё техническое превосходство, кажется, слегка задевает Беллу Ахатовну.

Последние вопросы.

Известия: Будучи Мастером, кого из современных поэтов вы выделяете?

Ахмадулина: Я не всё читаю из-за зрения, поэтому не берусь быть судьёй. Но никто ничего не знает. Возьмите начало 19 века. Есть знаменитый поэт Василий Львович Пушкин. Есть, разумеется, Державин. Жуковский. А какой-то мальчик ходит себе. Какой-то мальчик ходит. Настоящий Пушкин. И всё счастье состоит в нём. Сегодня, думаю, тоже кто-то ходит. Или его мама — беременная. Надо претерпеть некоторое время. И это будет чудо.

Известия: На ваш взгляд, большой поэт может жить в мире с самим собой, испытывать стабильное душевное равновесие?

Ахмадулина: Я полагаю, такое невозможно. Хотя это самое желанное для поэта.

Известия: Но на свете счастье есть?

Ахмадулина: «…нет воли, нет покоя, а счастье — точно есть». Я не спорю с Пушкиным. Просто играю с его словами. Счастье — это такая малость. Осознанное мгновение бытия. Не больше. Я написала эти строки в Тарусе, стоя над Окой и глядя, как светает. «Любовь души моей, вдруг твой ослушник — здесь/ и смеет говорить: нет воли, нет покоя, / а счастье — точно есть. Это оно и есть».

Рубрики Рубрика: Благодарная память

Пока живём — помним. Память — наш долг и наше бессмертие. Вот почему альманах публикует так много статей, очерков, эссе, посвященные людям, которых уже нет с нами. Под этой рубрикой идут материалы, рассказывающие как о великих и признанных деятелях общественной жизни, культуры, науки, так и о людях безвестных, но достойных того, чтобы их знали, чтили и помнили.