«Безмерно горько и безвыходно печально…»

Белла Ахмадулина
Белла Ахмадулина

«Безмерно горько и безвыходно печально…»так сказала Белла Ахмадулина об уходе Андрея Вознесенского.

Теперь об уходе Беллы говорят её друзья.

Евгений Евтушенко:

«Что я могу сказать… я совершенно ошеломлён, подавлен, и только то, что сам я нахожусь в предоперационном состоянии, мне не позволяет немедленно лететь в Москву (из США — примеч. ред.). Россия потеряла в лице Беллы ещё одного великого поэта, достойного наследника Ахматовой и Цветаевой. Белла была примером преданности не только поэзии, но и примером гражданского благородства. Она всегда бесстрашно выступала за тех, кто попадал в беду.

В будущем молодые поэты должны понять, что поэтическое профессиональное мастерство, если они хотят быть самостоятельными большими поэтами, голосами в России, должно быть неотделимо и от гражданской совести».
Поэт Евгений Евтушенко откликнулся на горестную весть стихотворением — его опубликовала газета «Новые известия».

Heужто больше не будет Беллы —
высокопарности нараспев,
а лишь плебейские децибелы
соревнования на раздев?

Как Белла нервно ломала пальцы
и как рыдала, совсем юна,
когда тогдашние неандертальцы
топтали гения, как спьяна.

На стольких собраниях постоянных
роман, не читая, клеймили они,
изобретали слова: «пастернакипь»
и «Доктор Мертваго» в те стыдные дни.

С поэтом столкнувшись в лесу на тропинке,
она двух слов связать не смогла,
но в робости этой ребячьей запинки,
наверно, сокрытая мудрость была.

Но смелость свою собрала наудачу
и, в общем, Ахматову напролом
она пригласила на мужнину дачу,
да только, к несчастью, была за рулем.

Ахматовой было не надо к ней ездить.
Мотор зачихал, и она поняла —
из разных плеяд не составить созвездья.
Поездка небогоугодна была.

Но в Белле нам слышались Анна, Марина,
и Пушкин, конечно, и Пастернак,
всё было старинно, чуть — чуть стеаринно:
само по себе получалось всё так.

Как женщина, может, была и капризна.
Скажите — а кто не капризен из нас?
Но было в ней чудо слиянья лиризма
с гражданской совестью — не напоказ.

Какую я чувствую, Боже, пропажу —
как после елабужского гвоздя.
Незнанья истории я не уважу…
Ну, — кто раздвигал хризантемами стражу,
так царственно к Сахарову входя?!

«Ахмадулина была единственным человеком, который приехал в Горький к Андрею Дмитриевичу, когда он был ссылке, и она приехала с огромным букетом хризантем и просто раздвинула букетом людей, которые не пропускали к нему никого ни под каким видом. Ее остановить они не осмелились, так на них подействовала она».

30 ноября 2010 г.

Михаил Жванецкий:

«Я потрясён! Я слишком любил её… Это так угнетающе действует… Умер великий поэт. И так неожиданно. Никто не знал, и я ничего не знал об её болезни. Я знал, что у неё были проблемы со зрением, не более того. Настолько всё пустеет. Словно едешь по дороге, и исчезают указатели, верстовые столбы. Куда и с кем? Ни с кем и — в никуда. Для меня таким ориентиром был Окуджава. И Володя Высоцкий, но меньше, чем Окуджава. И Вознесенский. Теперь вот Белла. Она — такой человек: если она подпишет, и я подписывал, если она выступает, и я выступал. Знал, что тогда это будет точно, по совести. Она говорила стихами и пела стихами. Точно, как птица. Из её горла лилась стихотворная речь. Простую фразу: „Миша, посиди со мной“ я воспринимал из её уст, как стихи. Она — совершенно поэтичная женщина. И великий подвиг её мужа Бориса Мессерера, который опекал и поддерживал её. Как и в случае с Андреем Вознесенским и Зоей Богуславской — на первый план выходят люди, которые рядом… Белла жила стихами, создавала их внутри себя. Она была стеснительной, женственной, застенчивой. Вот идеал того, какой должна быть поэзия. […] Я её смерть воспринимаю так: не стало её — не стало и самой поэзии… […] Очень сложно говорить — не стало. Это неправда, конечно. Не стало Беллы Ахмадулиной. Абсолютно неправда. Наоборот, она теперь только установилась. Она теперь взошла. Она теперь заняла своё место.

Прекрасно сказал Юра Рост: „Ушёл последний первый поэт России“. Последний первый поэт… Да. Это было женственное мужество, женственная поэзия — это всё было очень женственно. Мы виделись в Одессе в позапрошлом году. Вы знаете, она уже плохо видела. И рядом был Боря Мессерер. И он её брал за руку. Мы там сидели за столом, летом, у неё был концерт. Ну, на концерте не было видно, что она плохо видит, потому что она читала наизусть свои стихи. Он брал за руку, отводил, приводил, сказал ей: „Вот это Миша“. Я говорю о чисто личных впечатлениях, потому что, может быть, это самое интересное. И она вдруг, сидя за столом, сказала: „А ты знаешь, Миша, что я читала сегодня? Я читала там новые стихи. Ты их ещё не слышал“. И стала мне в ухо читать эти стихи — просто в ухо. И вы себе представляете, когда мало того, что прекрасные стихи, главное, что читает сам автор и прекрасная женщина, и великий поэт? Тяжело это всё. Слишком это близкий мне человек… »

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

10 − 8 =