Послесловие

Роберт Дессэ о книге Людмилы Стерн “Западная интеллигенция и Советский Союз 1920-40 гг.”

Года полтора назад я оказался на конференции во Владивостоке. Честно говоря, я не совсем понимал, что именно мне полагалось там делать, но был польщён, что меня пригласили. Я чувствовал себя точно так же, как один из тех французских интеллектуалов, что фигурируют в книге Людмилы Стерн — тех, что в 1930-ые годы бывали почетными гостями или Союза советских писателей, или МОРПа, или ВОКСа (боже, как ужасны эти акронимы — неужели им никто не мог сказать?)
С тридцатых годов прошло уже больше семидесяти лет, и во Владивостоке появились шикарные отели, секс-шопы и бутики, сконструированные по образу нью-йоркских, что на Пятой Авеню. Но сценарий приёма иностранных гостей не изменился. Переводчик, ожидающий в аэропорту. Гостиница, которая вроде бы хороша, но не совсем… (нет горячей воды!). Банкеты. Экскурсии. Назойливое стремление хозяев заполнить каждую вашу свободную минуту якобы полезной деятельностью. Речи всевозможных сановников, которые не испытывают к вам ни малейшего интереса. Самое памятное на этом фоне — необыкновенный концерт, данный университетскими студентами. Народные пляски, танго, казачьи гимнастические приёмы, хоры, рок-музыка прямо из разряда MTV…

Для меня нет ничего скучнее и огорчительнее народных танцев, разве что горловое пение. И тем не менее, тот студенческий концерт был изумителен. Я уверен, что на тогдашней владивостокской конференции каждый отдельно взятый иностранец думал (как это делали зарубежные гости в 1930-е годы): «Да, в этой стране у культуры явно привилегированный статус!» Дома, на родине, не так-то просто найти студента, который умеет бренчать на гитаре, не говоря уже о том, чтобы плясать или петь, как здесь. И в то же время, как и в 30е годы, и я, и все другие, приглашённые из-за рубежа, на каком-то уровне знали: нами никто, по существу, не интересуется. Это не культурный обмен. Это похоже на строку из Вуди Аллена (Woody Allen). «Давайте поговорим о вас — что вы думаете обо мне?». Единственное, чем интересовались организаторы, — как произвести благоприятное впечатление на толпу высокопоставленных гостей-иностранцев … «Чего они хотят?» — вопрошал семьдесят лет назад Андре Жид. — «Ничего не знать, но получать восторженные комплименты». Но зачем им это нужно теперь, в постсоветские времена, — ума не приложу.

Когда я читал книгу Людмилы Стерн, то не раз задумывался о русском «гостеприимстве» (поскольку так оно именуется — от этого слова у меня всё ещё дрожь пробегает по спине). А не может ли статься, что подобная страсть к «гостеприимству», страсть к тому, чтобы затопить избранных гостей из-за границы благоприятными впечатлениями от их Родины, не столько тяжкий отпечаток на российской душе, сколько почти генетическое свойство?

Может быть, это всего лишь похмелье после советских времен? Раньше в этом имелся некий смысл — или, по крайней мере, так считали власти. Но когда я читал в книге Людмилы Стерн сообщения о том, как принимали в период между двумя мировыми войнами иностранцев — в основном французов, а также англичан, немцев и прочих — я мысленно возвращался во Владивосток и, конечно, к своим более ранним впечатлениям от СССР в шестидесятых и семидесятых годах, и задавался вопросом о том, а не стала ли эта потребность создавать заградительные отряды для защиты России, неискоренимой частью национальной души?

Людмила рассказывает в книге в захватывающих деталях — а у нее прекрасный нюх на обличительную цитату или анекдот — о сходных с военными операциях, которые готовили советские организации (все эти МОРПы, ВОКСы и разные комиссии). Их цель — влиять на иностранную интеллигенцию. Особенно на разных знаменитостей, то есть на «знатных иностранцев». Тут и конгрессы, и выставки, и туры, и встречи, и чтения, и приемы, и демонстрации кинофильмов, и даже чаи… Специально учреждались некие общества, организовывались переводы книг иностранных писателей (перед прибытием в СССР Андре Жида было продано 400 000 экземпляров его книг). Имелись даже списки тем бесед, подходящих для того или иного буржуазного посетителя…

Этой лавине мероприятий, которыми обставлялись визиты, казалось, не было конца. Иногда маневры удавались, а иногда, как повествует Людмила, проваливались. Когда советские «командующие» терпели в этих «наступательных операциях» неудачу, слишком очевидную в глазах государства, их расстреливали. Это было дело серьёзное.

Людмила Стерн подходит к изучаемому предмету с совершенно нового угла зрения, выбирая неожиданный ракурс, что позволяет увидеть суть предмета при прямо-таки безжалостном освещении. Разумеется, по-прежнему непонятно, почему большие интеллектуалы, которые были не только способны завязывать шнурки на собственных ботинках, но редактировать газеты и создавать произведения непреходящего значения (как Жид, Сартр, Хаксли, Мальро — можно указать тысячи имён; Г. Уэллс, конечно, тоже — он назвал Сталина «искренним, справедливым и честным»)…. — так вот, вопрос о том, почему в ранние годы Советский Союз так пленил эту интеллигентскую «знать», обсуждается уже давно. Бесконечно дискутировалось, почему они закрывали глаза на те вещи, которые никогда бы не допустили дома, в своей стране…

Впрочем, как отмечает Людмила, они не столько закрывали глаза, сколько держали язык за зубами. Ничто — ни массовые убийства, ни экономический разгром, ни тирания, ни военная агрессия или ложь, ни даже сговор Молотова с Риббентропом — не могло разочаровать некоторых энтузиастов. Однако Людмила Стерн проделала нечто совершенно новое и, как мне думается, захватывающее. Она перерыла архивы советских организаций, которые приглашали иностранцев в Россию, а также создавали сеть влияния на Западе — наступательные боевые отряды — и преподнесла нам богатейшую информацию относительно того, что именно советские бюрократы — чиновники из организаций, отправлявших приглашения, обрабатывавших переводчиков и так далее — в своей переписке говорили друг другу и, конечно, непосредственно самим западным интеллектуалам.

Степень закулисного руководства визитами иностранцев и режиссуры культурных событий за границей изумляет — каждый сделанный шаг, почти каждый слог, планировались заранее.

Любая встреча — а в тридцатые их ежегодно набирались сотни — ставилась, как балет. И всё для того, чтобы создать благоприятное впечатление от Советского Союза. (Было умилительно перечитывать Андре Жида о его поездке в Советский Союз в 1936-м году, где он ссылается на «импровизированные» — по его словам, абсолютно незапланированные! — посещения школ и детских садов, наполненных улыбками, смехом здоровых детей… Это до того, как он заговорил с раздражением. Людмила цитирует директиву, данную по поводу посещения Жида, где упомянуто, сколь сильно этот визитёр любил всякого рода спонтанность, и, отдавая распоряжения ответственным за его приём, чиновники требуют планировать эту спонтанность с предельным усердием.) Эти документы читаешь, как отчет о каком-то коллективном безумии, — вся бюрократическая система находилась во власти почти психопатической мании заставить иностранцев полюбить Советский Союз и вещать об этой любви на весь мир. Я, конечно же, испытал эту манию лично на себе в шестидесятые годы — и здесь, и в России, и даже тогда, в том нежном возрасте, мне это казалось абсурдным.

Читать отчеты об этой принудительной кампании в книге Л. Стерн «Западная интеллигенция и Советский Союз» — на самом деле, то же самое, что читать истории болезни пациентов из сумасшедшего дома.

Один забавный ракурс, который предлагает Людмила, крутится вокруг той огромной важности, какую придавали в пропагандистских кампаниях 20-ых и 30-ых годов культуре и, особенно, литературе, чтобы пробудить восхищение иностранцев. Этот образ мысли весьма трудно даже вообразить в 2007 году. Особенно когда вы живете в стране, нынешний премьер-министр которой считает, что величайший австралиец, когда-либо живший на свете, — [крикетист] Дональд Брэдман (Donald Bradman).

Заявление Андре Жида на Красной площади, что судьба культуры во всем мире связана с судьбой СССР, звучит сегодня как бред сумасшедшего. Как и представление, будто есть смысл нацеливаться на реагирование ведущих авторов и инициаторов во Франции или Германии — или в Австралии — залпами романов, выступлениями многочисленных хоров, исполнением «Лебединого озера», чтобы изменить общественное восприятие вашей страны за границей… Представление, будто есть какой-то смысл в попытке произвести впечатление, скажем, на [писателя] Дэвида Малуфа /David Malouf/, или [композитора] Питера Скулторпа /Peter Sculthorpe/, или [художника] Тима Сторриера (Tim Storrier), с помощью приглашений и визитов в образцово-показательную тюрьму или на оперу, и все для того, чтобы повлиять на образ мыслей австралийцев относительно чего бы то ни было, — почти комично…

А вера советских бюрократов в такой подход почти трогательна. Не могу сказать, забавно это или глубоко удручает, когда нам напоминают о том, как жадно — почти с ненасытной страстью — западные писатели, живописцы, композиторы и интеллектуалы стремятся быть любимыми, любимыми даже тиранами. Наша интеллигенция всё ещё чувствует себя недооцененной у себя дома. Я никогда не встречал писателя, живописца или композитора, который так не считал бы. И я думаю, что они всё ещё чувствительны к проявлению любви из-за границы. (Возможно, именно поэтому я и поехал во Владивосток.) Конечно, в наши постмодернистские времена великие повествования любого рода потеряли свою притягательность… Но, возможно, не полностью…

И кстати, теперь, после прочтения этой книги, я по-другому, более критически слушаю теленовости SBS … (Нет, не теленовости ABC, само собой разумеется, — их едва ли стоит смотреть [в Тасмании], где я живу)… Они всё ещё, кажется мне, прибегают ко многим из методов, которые использовали МОРП и ВОКС семьдесят или восемьдесят лет назад, они всё ещё поставщики определенных всеобъемлющих иллюзий, — и хорошо, что нам об этом напомнили.

Другое очарование, нет, больше, чем очарование, скорее, привлекательная мощь книги Людмилы — очень личный голос автора, пусть не на каждой странице, но в критические моменты он слышен. Это не сонет Шекспира, разумеется. Это — академический текст, с тем трезвым, совершенно рассудительным тоном, которым отличаются академические тексты… Но при этом это и личное свидетельство. Это попытка понять, что заставило ее собственных бабушку и дедушку посвятить себя советской мечте… до такой степени, чтобы дать вовлечь себя в шпионаж. Я восхищаюсь тем, как Людмила объясняет, что её работа диктовалась страстью, а не только интеллектуальным любопытством, и при этом она не изменила выбранному жанру.

Итак, я поздравляю Людмилу Стерн с этим великолепным томом, завершившим годы детального исследования, постепенного накопления свидетельств. Радуюсь её смелости говорить правду. И благодарю за то, что она так ярко и так искусно высветила столь тенденциозный предмет… Она, и только она, могла написать эту книгу.

Людмила Стерн заставила меня переоценить мою собственную встречу с Россией, произошедшую много лет назад… И мне доставляет большое удовольствие объявить: книга «Западная интеллигенция и Советский Союз, 1920-40-ые годы» вышла в свет!

Перевела с английского Татьяна Торлина

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

восемнадцать − четырнадцать =